Чтение онлайн

– Так что? – переспрашивает Макс.

Мои губы медленно расплываются в улыбке.

Макс ухмыляется, целует меня в щеку и с силой толкает. Я лечу вниз по мягким ступеням, как сноубордист по снежному склону. Скольжу пружинисто и легко, и спуск мне очень нравится. Замечаю фотографии, которые проносятся мимо; присмотревшись внимательнее, я понимаю, что лестница превратилась в главный зал нью-йоркского музея Гуггенхайма, и все вокруг вращается, как стержень штопора.

– Макс? – кричу я.

– ВУУУУУУХУУУУУУ! – отзывается он позади. Кажется, он собирается меня обогнать, но вместо этого он вытягивает руку и подтягивает мою доску к своей. Мы оказываемся на одной доске, он крепко меня обнимает, а мимо нас проносятся бесценные произведения искусства.

Когда мы оказываемся на первом этаже, мы видим Нэн, она сидит в кресле, на ней красный костюм от Шанель и большая пляжная шляпа, а в руках – финишный флаг. Нэн взмахивает им.

– Вы выиграли, – сообщает она со свойственным ей спокойствием.

– У кого? – спрашиваю я.

Вместо ответа она показывает на лестницу. По ней на своих собственных досках спускаются декан Хаммер и Роберта. Роберта набирает скорость; поравнявшись с деканом Хаммером, она быстро толкает его рукой, и он падает.

– Эй! – восклицает декан Хаммер. Роберта только хихикает себе под нос.

Макс надевает мне на шею золотую медаль, широко улыбаясь.

– Отличная работа, – говорит он, его глаза блестят. Но что-то не так. Присмотревшись, я вижу, что они уже не загадочного серо-зеленого цвета. Они ярко-голубые, как у Оливера.

– Макс? Ты в порядке? – спрашиваю я.

– А с чего ты спрашиваешь? – интересуется он.

– У тебя глаза… – начинаю было я. Присмотревшись еще внимательнее, вижу, что теперь они темно-фиолетовые. А потом снова цвета морской волны. – Да нет, ничего, – говорю я, мотая головой.

Потолок моей новой спальни обклеен картами. Карты метро, морские карты, политическая карта мира. Очевидно, что с самых ранних лет матери не терпелось уехать подальше. К моменту, когда ненавистный айфоновский сигнал будильника прорывается сквозь одеяло, я уже не сплю, а рассматриваю кусочек карты Солнечной системы в правом верхнем углу и думаю о сегодняшнем сне. Могу поклясться, что карта поблескивает, но, возможно, это просто игра света. Утро всегда было моим любимым временем суток. Оно дарило минуты свободы, когда можно было не отпускать Макса. Можно было закрыть глаза и представить его лицо рядом на подушке. Представить его в точности, вспомнить, как приятно с ним находиться. Не важно, что происходило наяву – во сне Макс никогда не менялся. До сегодняшнего дня. Теперь его глаза стали фиолетовыми.

С того дня, когда мы переехали в Бостон, прошло две недели, и теперь видеть Макса – и во сне, и наяву – сущая пытка. Сегодня ночью он снова вел себя, как мой любимый, беззаботный парень, но я уверена, что в школе меня ждет совершенно иная картина.

Макс всегда был человеком, который обо мне заботится. Для которого я на первом месте. В прошлом году мне снилось, что мы в Таиланде: катаемся на слонах, плывем в длинных узких лодках по кристально чистой воде, любуемся закатами с пляжа. Все было идеально и прекрасно, никаких забот, пока дело не доходило до еды. Макс пробовал все первым, пытаясь распознать следы арахиса, потому что у меня аллергия на орехи, на которую мне плевать наяву. Каждый раз я драматично вздыхала, но в душе чувствовала, что меня любят и берегут. А теперь я чувствую себя отвратительно. Потому что вижу его каждый день, а он ведет себя со мной так, будто меня не существует. Потому что я вижу его с другой, будто меня никогда и не существовало.

Тянусь за телефоном, чтобы выключить будильник, а потом падаю на кровать, отчего все подушки подлетают над моей головой. Я злобно прибиваю их к матрасу кулаком, выбираюсь из постели, натягиваю серую толстовку и смотрю на себя в зеркало, стоящее на мамином туалетном столике. Мои волосы карамельного цвета торчат во все стороны, будто я проехала на кабриолете через автомойку, а медово-зеленые глаза сияют в лучах утреннего солнца.

– Ты должна со всем этим справиться, – говорю я себе.

– Жучок, ты встала? – спрашивает папа. Судя по низкому голосу, он еще не пил кофе и только идет на кухню. – Я знаю, что ты не спишь. Слышу, как ты опять с собой разговариваешь.

Пробегаюсь расческой по непослушным прядям и бегу по лестнице вниз, на кухню. Папа сидит за столом и только-только раскрывает свежий номер «Нью-Йорк Таймс».

– Доброе утро, – говорю я и наклоняюсь, чтобы поцеловать его, а потом лезу под стол и целую толстую морду Джерри. Когда мои губы касаются его волосатой, морщинистой кожи, Джерри и глазом не моргнул.

Кофеварка щелкает и булькает в углу, я подхожу к ней, вдыхая аромат.

– Хорошо спала? – спрашивает папа, не отрываясь от газеты.

Медленно поворачиваюсь к нему.

– Почему ты спрашиваешь?

– Круги у тебя под глазами – последствие повышенного внимания к французскому кофе, – заявляет он. – Когда фаза быстрого сна нарушается…

– Спасибо, доктор Роуи, – говорю я. – Я это все знаю.

Папа смотрит на меня из-под очков.

– Раздражительность – еще один признак дефицита сна – так, на заметку, – бормочет он.

Кофеварка пищит – кофе готов, я виновато наполняю им папину любимую кружку, легонько подталкиваю ее, и она скользит к нему по столу. Жду, пока папа отопьет глоток в знак примирения. Потом, налив кофе себе, плюхаюсь за стол лицом к папе. На нем его старый фланелевый халат поверх синей пижамы и все те же дешевые разношенные мокасины, что он носит, сколько я себя помню. Очевидно, в этом же костюме он ходил за газетой. То есть его видели. Люди. Я вздрагиваю и смотрю, как он перелистывает страницы, бормочет что-то себе под нос, пробегая строки глазами, поглаживает бороду, когда находит интересную статью. Я знаю все его привычки, все черты. Я знаю о папе такое, о чем он даже не догадывается и, возможно, хочет, чтобы и я не догадывалась. Например, что он по-прежнему скучает по моей матери.

– Думаешь, мне здесь все-таки понравится? – наконец спрашиваю я. – В конце концов.

– Где – здесь? В Бостоне? – уточняет папа, которого, видимо, слишком увлекла какая-то статья из раздела «Наука».

Я склоняю голову набок.

– Нет, на Кубе. Погоди. – Я подношу ладони к лицу в притворном ужасе. – Где же мы?

– Очень смешно, – говорит папа, складывает газету и впервые смотрит прямо на меня. А потом переходит на тему, которая кажется ему более интересной.