Чтение онлайн

«О, мой бедный мальчик, как ему гадко!» — подумала Зина со вздохом и с того дня стала ещё вдвое нежнее к нему.

В конце апреля он решился взять отпуск на лето и ехать в Калужскую губернию к себе в имение, в котором с незапамятных времён распоряжался управляющий, и куда никто из семьи не заглядывал за последние десять лет.

«Там я буду совершенно один, — думал он, — узнаю здоровую, естественную жизнь, как она её называет. Попробую что-нибудь делать. Отец вечно жалуется на воровство управляющего, а сам ничего не предпринимает. Может быть, я могу что-нибудь сделать, может быть, сумею помочь!.. А главное, я буду один».

Когда это решение окончательно созрело в его голове, всё пошло ему наперекор. Бедному Мишелю решительно ничто не удавалось. Дело в том, что Зинаида Сергеевна с некоторого времени начала часто прикладывать руку к сердцу, вздыхать, охать, и нюхала столько спиртов и ароматических уксусов, что, по уверению Зины, совсем пропиталась ими. Однажды, утром, она так усиленно культивировала свои болезненные симптомы, что обратила на себя внимание мужа: он устремил на неё саркастический взгляд, встал и, по обыкновению, ушёл из комнаты. Но вечером того же дня он сделался свидетелем другого болезненного припадка, не выдержал и отправился в клуб. Тогда Зинаида Сергеевна заказала себе новый капот и медлительную лихорадку. Она купила ужасающих размеров меховое одеяло, поместилась на кушетке перед камином и, устремив томный взор на горящие уголья, приказала готовить для себя куриный бульон. Дело приняло серьёзный оборот. Закутанная в меховое одеяло, окружённая флакончиками и пастилями, она вздыхала, зевала, кашляла и непреклонно кушала один куриный бульон, пока, наконец, не послали за тем из друзей дома, который был доктором.

После его посещения, болезненные симптомы исчезли, и расположение духа больной значительно улучшилось. Она послала просить к себе Ивана Владимировича.

Он испустил сокрушающий душу вздох, но явился. Жена встретила его с убитым видом и произнесла подавленным голосом:

— Mon ami [31] , нам необходимо расстаться.

— О-о, неужели?

— Да. Le docteur ne m'a pas laiss'e de doutes `a ce sujet… [32] Мне необходимо уехать.

Иван Владимирович отлично понял, куда гнёт его супруга; но, желая немного поломаться, спросил, зевая:

— Куда это?

— Сначала в Эмс, pour les poumons [33] .

— Ну, а ещё?

— В Швейцарию, une cure de raisin. Доктор полагает, что это неизбежно, — смиренно прибавила больная.

— А ещё? — продолжал спрашивать Иван Владимирович.

— Ах, Боже мой, ничего! — заволновалась его жена.

Но Иван Владимирович ждал слова «Париж», а потому упорствовал.

— А ещё? — Подумай, Зинаида Сергеевна!

— Я и так совершенно 'enerv'ee [34] , а ты всё пристаёшь… Я не понимаю, чего тебе! C'est `a peine si je respire [35] ; доктор даже говорит, что надо поторопиться, а то в Париже будет жарко совсем…

— Давно бы так! — прервал Иван Владимирович, вставая и потягиваясь.

Зинаида Сергеевна рассердилась.

— Вы сегодня невыносимы, Иван Владимирович! Приговор доктора вам известен: je me meurs, peut ^etre! [36] — и она поднесла платок к губам. — Эмс мне необходим…

— A Париж? — прервал неугомонный муж.

— В Париж я должна заехать. Ems exige des toilettes [37] , а модистки здесь просто inabordables [38] ! Я берегу ваши деньги, — с достоинством прибавила Зинаида Сергеевна.

— И прекрасно, мой друг, береги! — вздохнул Иван Владимирович. — «Уж два лета сидела на месте, дольше не усидит. Ну, и чёрт с ней!» — подумал он про себя. — С кем же ты хочешь ехать?

— Я не могу ехать без девочек, я не расстанусь с ними! Это hors de question [39] . Но я желала бы тоже немножко promener par le monde [40] и Мишеля: он стал ужасно taciturne [41] ! — живо заговорила Зинаида Сергеевна.

— Всей компанией, значит? A меня одного оставите… Ну, что же, и прекрасно. Я постараюсь всё это устроить. Когда же ты хочешь выезжать?

— Я бы хотела в середине мая. Vous savez, les pr'eparatifs… [42]

— Ну, да, ну, да! Я устрою. Деньги будут. Можешь успокоиться.

— Ах, ты меня успокоил! Отыщи мне Мишеля, мой друг, и, если он дома, пришли его ко мне. Я сейчас с ним переговорю. Слава Богу, что его можно будет развлечь: il devient inqui'etant [43] !

Мишелю его участие в заграничной поездке было преподнесено не в виде предложения, а в виде ультиматума; и он, конечно, согласился. Что же ему было делать, как не согласиться, так как мамаша непременно этого хотела? Заграницу, так заграницу.

Решено было торопиться отъездом; но из Парижа писали, что там ещё очень холодно, и Зинаида Сергеевна не отважилась уехать в середине мая, как предполагала вначале. К тому же, у неё было хлопот «par dessus la t^ete» [44] , и, в довершение бедствий, знакомые сообщали из Эмса, что больных там очень мало, и скука страшная. Но делать было нечего. В конце мая, она выехала из Петербурга с дочерьми и Мишелем, который выговорил себе право не заезжать в столицу мира, а прямо из Берлина отправиться в Эмс для приготовления помещения своей семье.

В каком-то безучастном и апатичном состоянии, Мишель вошёл в вагон вместе с матерью и сёстрами, рассеянно пожал руки провожавших знакомых и принял от них бонбоньерки, предназначенные для услаждения дам во время путешествия. Спокойно проводил он глазами удалявшуюся платформу, со всей её вознёй, толпой и суматохой.

Когда поезд тронулся, Лена перекрестилась, Зинаида Сергеевна замахала батистовым платком под самым носом жандарма, стоявшего на платформе, а Зина со слезами на глазах высунулась из вагона и начала посылать воздушные поцелуи отцу, невзирая на двух жантильных офицеров, которые приняли её нежности на свой счёт и усердно отвечали ей тем же.

Мишель смотрел в окно вагона на удаляющийся Петербург, и ему не было жалко оставлять его. Когда город совсем скрылся из глаз, Зина окончательно расплакалась и воскликнула с пафосом:

— Что это, как мне грустно! Точно я никогда-никогда больше не увижу папы и Петербурга! Это страшная вещь!..

— Никакой вещи нет; всё вздор, Зиночка! — отозвался Мишель спокойно. — Скоро и в Петербург вернёмся. Не хочешь ли, я твои конфеты достану или книжку?

И в его голосе было столько спокойной уверенности, что Зина тотчас развеселилась и согласилась на его любезное предложение, заметив, однако же, с опасением, не рано ли приниматься за конфеты? Ведь только что отъехали.