Небо остается...
Шрифт:
И утро, и весь следующий день продолжали оставаться для Максима Ивановича в черном тумане. Несколько часов, пока шла операция, он метался по вестибюлю больницы, а когда Лилю увезли в реанимацию, молодой смуглолицый анестезиолог сочувственно сказал Васильцову, чтобы он ехал домой отдохнуть, записал его телефон и обещал звонить.
Дома Васильцов при каждом телефонном звонке дрожащей рукой поднимал трубку. Но «оттуда» не звонили. Тогда набрал номер он.
Глухой, грубоватый голос ответил:
— Состояние соответствует тяжести операционного вмешательства…
Через два часа мягкий женский голос дежурного врача сказал:
— Стала дышать ровнее…
И еще через час:
— Открыла глаза… Пожала руку врача…
Неужели… неужели можно поверить?.. Из угла комнаты с мукой глядели глаза Володи:
— Что, папа? — он назвал его так впервые.
Где-то совсем рядом взахлеб стрекотала пишущая машинка. Максим Иванович поглядел на часы. Четыре утра. Странное время для работы. Он выглянул в дверь лоджии — оказывается, два голубя поклевывали крошки хлеба на столе. Зазвонил телефон. Уже знакомый женский голос, но сдавленно, через силу произнес:
— Состояние снова ухудшилось.
Небо розово окрасили первые лучи солнца, когда мужской голос хрипло сказал в телефонную трубку:
— Зайдите к лечившему врачу…
Глава двадцать первая
Горе очень сблизило Володю и Максима Ивановича. И когда Васильцов сказал, что хотел бы его усыновить, Володя ответил:
— Буду этим гордиться…
Но фамилию матери пожелал оставить:
— Надо сохранить род Новожиловых…
Был Владимир Максимович Новожилов долговяз, над верхней губой проступали у него первые темные волоски. Лицом теперь очень походил на мать — такие же зеленовато-коричневые, немного навыкате, блестящие глаза, щеточки бровей, длинноватый нос с горбинкой.
Немудреное хозяйство свое они вели споро. Володя никогда не отказывался пойти в прачечную, на базар. Охотно притаскивал в авоське овощи, молоко («тебе, батя, подкормка»). Он по-прежнему был непритязателен в одежде, бескорыстен и предельно, до максимализма, честен. Однако неприятна была его склонность к категоричности суждений:
— Чушь! Бред! Ерунда!
Максим Иванович сумел снять с юнца надменность. Но появились новые заботы: Володя легко «заводился», вспыхивал — никогда не желал признать свою ошибку. И здесь Максиму Ивановичу тоже пришлось изрядно потрудиться.
Васильцов перешел теперь в Научный центр и новой трудной работой оглушал себя, искал в ней спасение от мрачных мыслей. Словно стараясь смягчить горечь утраты, наука допустила его к своим тайникам, поощрила важным открытием, сулившим докторскую диссертацию.
Сообщения о нем напечатали в Москве и за рубежом, его книги издавали, а из США прислали приглашение: прочитать курс лекций в Колумбийском университете.
Максим Иванович под благовидным предлогом отказался от длительной поездки — не хотел оставлять Володю одного.
Тот, догадавшись, в чем дело, взбунтовался:
— Ты должен поехать! Я не младенец! — он бегал по кабинету отца, возмущенно хватая на столе то альбом, то деревянную вазу для карандашей.
— Нет, сейчас я не поеду, — твердо сказал Максим Иванович.
Перейдя в девятый класс, Володя объявил отцу, как о деле окончательно решенном:
— Хочу стать математиком.
Ну что же, у него для этого, по мнению Максима Ивановича, были данные: он неизменно получал грамоты на общегородских школьных математических олимпиадах.
Но к окончанию девятого класса появилась новая идея: после средней школы пойти в профтехучилище, овладеть рабочей профессией, отслужить в армии, поработать на заводе и с этим жизненным опытом поступить в Московское высшее техническое училище имени Баумана. Возражений у Максима Ивановича такой план не вызвал. В конце концов, парню самому виднее…
Вот только с сомнением спросил:
— Но почему не в наш университет? — уж больно не хотелось надолго разлучаться.
Володя посмотрел с укоризной:
— Неужели ты хочешь, чтобы люди кололи мне глаза: «Профессорский сынок»…
— Нет, не хочу.
Вскоре Володя привел в дом белокурую стройную девочку в юбочке мини, с шоколадно-загорелыми ногами.
— Познакомься, — представил он ее звонким голосом, — моя Лена…
— Прямо-таки твоя! — насмешливо фыркнула Лена.
— Из нашего класса, — пояснил Володя и выжидающе покосился на отца.
Тот приветливо кивнул девочке седой головой:
— Чувствуйте себя у нас, как дома.
— Подтверждаю, — важно развел руками Володя.
Большой портрет Лили смотрел со стены.