Чтение онлайн

Я садилась в автобус вместе с другими учениками, живущими по соседству, находила себе место и старалась поспать либо делала уроки. С Ариэль мы встречались у школьных ворот, выкуривали одну сигаретку на двоих и обменивались комплиментами по поводу нашей внешности. Она сообщала мне свои новости, я ей — свои, а затем мы шли в класс. Вот и все.

За пределами школы я проводила время с Колином или с Ариэль, или с ними обоими, или с другими людьми, с которыми в то время нам дружить не полагалось.

Что сказать насчет Колина, не знаю. Не могу припомнить ни единого разговора за все то время, что мы провели вместе. Не помню, что он говорил мне, а что я — ему. На самом деле вся эта история важна только из-за того, что он со мной сделал. То есть я помню его только из-за того события. И может, если бы этого не произошло, я не помнила бы ни его лица, ни его запаха.

Наш первый день в Париже. Нас привезли из Руасси в нашу новую квартиру на улице Турнон. Моя мама в гостиной, сидит на низком белом диване, обращенном к камину. Все окна открыты. Чувствуется легкий запах краски. На папе светло-коричневый льняной костюм, который он купил в Риме. Голубая рубашка. Его бледно-оранжевый галстук переброшен через спинку белого стула в углу. Мама сидит, раскинув руки. Она такая золотистая, такая загорелая, в платье цвета его галстука.

Я сижу на стуле лицом к отцу. После столь длительного проживания в пустыне отсутствие жужжащего кондиционера оглушает. В комнату проникает уличный шум. Мы все молчим. Я смотрю на мамину щеку. Мама следит за взглядом отца, устремленным в окно. Я уверен, что знаю, о чем они думают.

Это город, где они полюбили друг друга. После стольких лет они сюда вернулись. Прошло все это время. Их брак. Они чувствуют не счастье. Что-то иное. Ощущают некую возможность, быть может, слабую надежду. Но это не имеет ничего общего с любовью. Не имеет отношения к их пребыванию вместе.

Мы — три человека в комнате.

В Сенегал мы переехали, когда мне было десять лет. Отец служил советником в Американском посольстве в Дакаре. Я ходил в школу, где французскому меня научила сенегалка, одна из немногих местных, нанятых в качестве учителей.

Я выучился французскому, потому что был в нее влюблен. Повсюду за ней ходил и верил, что мы поженимся. Всеми способами старался быть рядом с ней и внимательно слушал все, что она говорила. Я никогда не видел подобной женщины. Она говорила на сенегальском французском и учила нас так, как говорила сама.

Она носила пурпурное платье, и от нее пахло чесноком и луком. Мы готовили на ее уроках и распевали сенегальские песни. К концу того года я хорошо говорил по-французски. С мадам Мариамой я ни словом не перемолвился по-английски и плакал в машине, когда уехал домой на лето.

Ее уволили, когда группа родителей пожаловалась, что их дети говорят как местные жители. Наша новая учительница была бледной парижской ледышкой. Я отказался менять свой акцент и ненавидел ее. Она ненавидела меня в ответ.

В то первое лето в Париже я часто вспоминал мадам Мариаму. Мне нравилось говорить по-французски. Я обследовал наш квартал и обнаружил, что тут у меня больше свободы, чем во всех прежних местах, где мы жили. А жили мы в стольких опасных городах, за столькими воротами в обнесенных оградой эмигрантских поселениях, что приезд в Париж воспринимался как выход из тюрьмы. Впервые в жизни у меня не было водителя и телохранителя.

Как гласит история, они полюбили друг друга здесь — моя красавица-мама только что закончила колледж. На фотографиях у нее длинные темные волосы и темная кожа. После окончания Беркли она в 1980 году прилетела в Париж и сняла маленькую квартирку. Бродила по городу с тетрадью в кожаном переплете. Мои дедушка и бабушка подарили ей на окончание учебы авиабилет, позволяющий совершить кругосветное путешествие, и какие-то деньги. Париж должен был стать началом в долгой череде приключений.

Есть одна черно-белая мамина фотография. Мама сидит на Новом мосту, наклонив голову. На ней толстый свитер, рукава натянуты на ладони. Мама в джинсах и поношенной армейской куртке.

Эта фотография — одна из немногих вещей, которые я храню. Изучаю, стараясь разобраться в ее жизни до моего отца. Рядом с ней лежит пачка сигарет «Житан», серебряная зажигалка «Зиппо», у ног — кожаная сумка. Великолепная фотография: свет на мамином лице, на ее закрытых глазах, тени, губы слегка приоткрыты, будто она с кем-то разговаривает. Она говорит, что не помнит, кто сделал этот снимок. Я не верю.

Представляю, что она всегда так одевалась — объемный свитер, поношенная куртка. Она курит сигареты, сидит на солнце, мужчины за ней увиваются. Она полна идей — о поездках, будущих картинах, о любви, которую обретет.

Я вижу, как она, бесприютная, гуляет вдоль Сены. Деньги есть, но не слишком много. Она в барах, в кафе. Она предпочитает мужчин, и мужчины ее любят — они во флирте делают ставку скорее на силу, чем на слабость. Она всем улыбается, и все от нее без ума и влюблены в нее. Бармен, мясники, цветочники, продавец сыра, рыбник — все в квартале защищают ее, присматривают за ней, надеясь, что благодаря их покровительству она их не покинет и полюбит в ответ.

Прекрасная Аннабелла Льюмен, двадцати двух лет, курившая французские сигареты и бродившая по городу, так сильно любившая искусство, но так и не посетившая крупнейшие музеи Парижа.

Она ждала, «храня свою девственность», как сама говорит, просиживая все дни на солнце, обедая, читая в приглушенной тишине Квадратного двора, слушая музыкантов. Она сидела на ступеньках и рисовала туристов. Ждала, пока похолодает и станет меньше туристических автобусов. Дождалась прихода зимы и тогда, в один холодный день в конце января, дошла из своей квартиры на Монмартре до огромного внутреннего двора, прошла через блестящую новую стеклянную пирамиду и медленно спустилась в темное чрево Лувра.

История о том, как начался роман моих родителей, — семейная легенда. Я слышал ее тысячи раз. На ужинах в посольстве и на вечеринках с коктейлями. Это часть их публичной жизни, часть саморекламы.

Вот как она звучит…

Мой отец, Майкл Фишер, только что окончивший Йель, магистр в области экономики, находится в Париже на отдыхе перед отлетом в Африку, к своему первому месту работы — в посольстве Соединенных Штатов в Претории. Он отводит взгляд от прюдоновской «Императрицы Жозефины» и видит мою мать, которая медленно идет по галерее.