Нега
Шрифт:
В первом ряду сидели маньеристы во фраках. Они пили вино из узких хрустальных бокалов и одобрительно посмеивались. Константэн увидел себя в круглых золотых очках, брезгливо, но хладнокровно вытиравшего кровь с накрахмаленной манишки.
На сцену выскочили лохматые панки, во всем подражавшие «Эксплойтед». Это было скучновато. Они матерились и мочились в зал, а когда им отключили свет и аппаратуру, спели, обнявшись, свой главный хит «Я люблю тебя, рвотный поток».
Маньеристы аплодировали. Они существовали как бы вне зала. Их реакция была совершенно непредсказуемой — когда выступал клинический оркестр «Передвижная гармония Шашубая Кошкарбаева», Добрынин встал и в перерыве между песнями истерическим тенорком затянул «Черного ворона». А когда выступали «Вымроки и алорихи» — нудные арт–рокеры, утвердившие, что они осциллируют между психоделик и ломривайвал, Дмитрий Быков влез на сцену, растолкал музыкантов и начал читать вслух стихи Нонны Слепаковой.
Маньеристам было скучно. Они ждали выступления группы «ТБ». А пока приходилось размениваться на кроссовер «Альфреда Кубина», неумелый техно–трэш «Полночного землетрясения» и глуповатый анархически–казацкий саунд «Батьки Махно». Последняя группа выехала к зрителям верхом на ослах и во время выступления так ни разу с них и не слезла. А когда они отработали свои двадцать минут, выяснилось, что ослы назад не пойдут. Пришлось вызывать карлика с огнеметом.
Константэн уютно чувствовал себя в этом сне. Ведь если бы наяву кто–нибудь спросил его: «Что же ты предпочитаешь, музыку или полную глухоту?», Константэн прикрыл бы рукою глаза и произнес: «Я выбираю музыку…»
…Теперь вместо сцены был океан. На волнах покачивалась выдолбленная из ствола секвойи банановая лодка, и в ней сидели связанные по рукам и ногам, подобно спутникам Одиссея, куртуазные маньеристы. А в роли сирен выступали участники единственного в мире супермузыкального дуэта «Творческое бессилие». Константэн, будучи вокалистом дуэта, скорбно стоял в белой кувшинке посреди синего океана и перебирал струны. На нем была золотая рубашка без пуговиц. Чуть поодаль верхом на дельфине скакал по волнам гитарист «ТБ» Принц Нектар. Каждый раз, когда дельфин погружался в воду, его прекрасное и нескончаемо длинное соло внезапно обрывалось и каждый раз возникало опять, когда дельфин выпрыгивал на поверхность из тайных пучин. Вместо гитары в руках у Принца был сверкающий сгусток Энергии. Константэн вздрогнул и запел:
«Мы возвращались с попойки, был мой приятель угрюм. «Слушай, парень, — сказал он, — женщина — это зло». Я ничего не ответил, я продолжал мечтать о том, как лунною ночью мы прыгнем с тобой со скалы, Хуанита! Пара стаканов текилы, и я уже буду готов идти за тобой на край света, покачиваясь, как бык. Отец твой, старый полковник, разлив по чашкам мате, сказал мне: «Ты смелый парень, ведь ей уже двадцать лет». Хуанита… Ты мне прислала в подарок маслом залитый псалтырь, брошюру о древоточцах и Бог знает чей портрет. Я думал, что это твой парень, но наш священник сказал: «Пако, к кому ты ревнуешь? Это ведь сам Колумб!» Хуанита…»Маньеристы нестройным хором подпевали в припеве. В темноте вокруг каждого из них пылал ореол, как будто они были охвачены огнями святого Эльма. Ореол создавали крошечные существа — тэбаки, — поднявшиеся из глубин послушать свою любимую песню. Где–то на самом дне ворочался, переливаясь от радости всеми цветами радуги, Великий Тэбак. От него веерами разлетались электрические разряды. А в небе, отчаянно пища, реяли маленькие и толстые Желтые Щенки. Изредка в поле зрения спящего Константэна быстро проплывал истерически, но беззвучно вопящий киноартист Евгений Стеблов. Он делал непонятные пассы руками и как бы звал юнкера полетать с ним… Иногда весь экран заслоняла любопытная физиономия Теле — Балбошки, разглядывающая сновидца умными блестящими глазенками. Ветер доносил шелестящие вздохи Тихого Братства отовсюду — с площадей Тулы и степей Балхаша, кварцевая статуя Танцующего Будды вызванивала колокольчиками: «Трень!.. Брень!..» В Тихом Безумии покачивался над коралловыми рифами Тонущий Барсук, и в Тифозном Бреду порхали над лодкой Темные Бабочки… Из Туманной Бездны сквозили призрачные Тени Будущего — и вот наконец вскинулись в небо зеленые лучи лазеров, раздался удар грома, и над всею Трагической Бессмысленностью земного великолепия вспыхнул одетый облаками, осыпающий бриллианты сиреневый шар ТБ-ульса. Голоса неба и моря слились в едином порыве и вот, вслед за многократно повторенным эхом, наступила полнейшая тишина.
Стоящий в белой кувшинке посреди синего океана Константэн открыл глаза и внятно произнес слово «Нега».
Так, разбуженный высшей мудростью, наступил новый день.
СНОВИДЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ:
«За гранью добра и зла»
Проснувшись, Константэн ошалело уставился в окружающий его мир. Ранняя весна невидимой рукой открыла запыленную форточку, и хаотический, бессмысленно–яркий поток звуков наполнил комнату. Постепенно звуки стали узнаваемы, как если бы кто–то разложил их по полочкам сознания — птичий гомон, шелестенье солнца, детский недовольный рев и последний визг автомобилей. Стены комнаты из неопределенно–бурых стали радостно–зелеными, книжные полки напомнили о тщете всего земного, часы в красном пластмассовом чехле ласково что–то чирикнули.
— Мнимое, мнимое пробуждение! — простонал Константэн, зарываясь лицом в подушку.
Тут его кто–то позвал — все кругом угрожающе изменилось; сверху злобно и пристально наблюдали за ним звезды, куда–то заваливались баллоны с кислородом, в разрывах туч, балериной отставив ножку, стояла кубическая луна, а совсем другую луну с хихиканьем и лопотаньем проносили мимо японцы в одинаковых очках.
Константэна подняло и швырнуло навзничь — ахнув от неожиданности, он покатился вниз по темным зеркальным плитам. Наклон и скорость падения все увеличивались, уцепиться было не за что, бешено свистело в ушах, и вдруг он мягко воткнулся лицом и руками в мокрую блестящую траву.
Ощупал себя — все оказалось на месте. Возмущенный произволом подсознания, встал и двинулся прямо в противоположную сторону. Там оказалась крайне загадочная аллея. Вдоль аллеи была устроена галерея огромных светящихся картин.
На одной топырили уродливые руки синие человечки с хвостами и птичьими перьями по всему телу; на другой треугольники с вылезающими из орбит глазами кружились в странном танце с хладнокровными элегантными насекомыми. Поодаль пялилось в невиданное и жевало цветок шизофренически–наивное существо салатного цвета. Чья–то раздраженная жена, высовываясь из чайной чашки, лупила существо всеми вольтами Гармонической Кривой.
Константэн пошел дальше: «Отдай свой мозг», — настаивала из черного фона мертвенно–прелестная неконтактная девочка; в осеннем лесу стояли шестеро — из глаз у них змеились белые провода; бабочка пожирала цветущее девичье тело; белая–белая рубашка недоуменно вопрошала об участи сбежавшего тела.
Аллея кончилась, но картины и не думали отпускать его: посыпались сверху серебряные дожди, он очутился на айсберге, пролетел насквозь солнечные парники школы Асколи Пичено, гигантские сетчатые шары Фаллера, купола Язда и тут обнаружил, что находится внутри Колумбариума Хабитабиле. Этот бредовый внутренний угол двусмысленно значительного Мирового Дома был способен потрясти — стены его представляли собой вселенские ниши, заставленные натуральными коробками зданий, отовсюду струился ленивый свет, внизу, на ледяном полу, важно прохаживались мелкие обитатели, и лишь Некто, спокойно восседающий в длинном прозрачном кресле, наблюдал движение свисающего по центру и явно разумного черного шара.
— Привет! — крикнул Константэн и понесся дальше. Картины окружали его на лету: ветхие фотоколлажи из Будущего, запечатленные эльфы и морские раковины, мертвая голова в аквариуме, обнаженная женская плоть в тугих зарослях остролиста, монахи, стерегущие стеклянный куб, — и влюбленные, подмигивающие ему из куба. На лету позвонил Добрынин, но Константэн не понял ни одного его слова, показалось даже, что Приор говорит на каком–то птичьем языке, словно быстро прокручивалась лента на старом магнитофоне.