Чтение онлайн

— А какая она будет?

— Я же говорил: большая! И отдельно запиши, что должно быть в твоей комнате — может, нарисуем облака на потолке? Или сделаем сцену?

В безопасный день, во вторник, когда монстр до обеда участвовал в заседаниях правительства, хмуро вслушиваясь в шепчущие подсказки Кристианыча, и плечо его брезгливо перекашивалось от гладящих прикосновений меловых и сладко-пахучих Кристианычевых перстов (первый заместитель префекта теперь особо следил за собственными индивидуальными запахами), а после обеда обходил нужные департаменты, в префектуре чаще улыбались и говорили громче, Эбергард решился навестить Марианну из приемной, бесшумно отворил дверь:

— Привет.

Марианна вздрогнула и отшатнулась от окна — почему-то босиком, похоже, она уже долго что-то высматривала во дворе — зачем? Словно отвернулась от всех поплакать.

— Господи, — побледнев, она потерла чуть сбоку левую грудь и побыстрей вернулась за стол.

— Ты что?

— Ничего, ничего, Эбергард, — говорила она, словно сквозь сон, словно вслушиваясь в еще один голос, более громкий, в диктовку. — Господи, как же хорошо, что это ты… Монстр просит ходить на высоких каблуках, а я… Чтоб ноги отдохнули.

Ничего из «садись», «хочешь кофе?», «чего не заходишь?», «поотвечай на звонки, пока я покурю», молчала и неловко разглядывала свои алые хищные ногти — невероятно: словно хотела, чтобы Эбергард поскорей ушел.

— Ничего, что я… — он показал под ноги, на паркет, — пришел, здесь, стою.

— Не знаю, — прошептала Марианна, — я теперь ничего не знаю. Он такой непроницаемый. Уборщица ночью зашла в кабинет, а на столе автомат и записка — «Префекта нет. Но ты не балуй».

— Запишешь меня на прием? Пора! — И не выдержал: — Или пока не советуешь?

Глаза ее что-то говорили, но Марианна только вздохнула.

— Говорят, из Питера? — Эбергард кивнул на кабинет, предлагая обменную игру «а ты что знаешь?» — в префектуре играли все.

— А мне сказали: сын члена ЦК. Другие сказали: папа его — генерал милиции, отвечал в городе за прописку. По фамилии совпадает. А по отчеству — нет. Но все, — Марианна обвела рукой незримых бесчисленных присутствующих, — что — очень. Богатый. Человек.

— Ну, у тебя с ним?.. — хотя про это не полагалось спрашивать.

— Не знаю, — Марианна не глядела на Эбергарда, словно пряча слезы; надо спросить «у тебя никто не умер?». — В первый день позвонил: сделайте мне авокадо с папайей. А я не знаю: куда бежать.

— Семья?

— Сыновья какие-то…

— Слушай, кто мог монстру что-то про меня… в негативе?

— Да ничего я теперь не знаю! Одно: когда приходит человек, первое, на что монстр смотрит: зубы. Какие зубы. Из наших только Кристианыч заходит, как у тебя с ним?

— Как у всех.

— И твой друг Пилюс всё трется в коридоре, чтобы встретить, хоть до лифта проводить… А еще говорят, — да, теперь Эбергард видел: железная, раз в восемь лет менявшая мужей на помоложе, пережившая райкомы, исполкомы и три дивана личных комнат Марианна, мать трехлетнего сына и бабушка двенадцатилетней внучки, тихонько плакала, ухитряясь не выпускать слезы, — что монстр это — так… Что над ним другой человек.

— Ты так с ума сойдешь от этих слухов, — Эбергард ловко обогнул стол, нагнулся, поцеловал и обнял Марианну, поглаживая знаменитые, выгодно обтянутые груди. — Что он — первый? Изучим, освоим. Привыкнем. Его уволят, а мы будем всегда.

— Иди, иди, молодожен, — всхлипнула Марианна. — Насмотришься там в своем пресс-центре порнухи и приходишь…

— Помнишь, как в ночь прошлых выборов, в кабинете Бабца? А на столе?

Марианна наконец-то рассмеялась, обмякла и прижалась тесней. Эбергард ничего не услышал, никаких скрипов, голосов и шагов приближения — тело само, не прибегая к помощи мозгов, вдруг отшатнулось, вытянулось, шкодливо шмыгнули руки за спину, и неприятным, фальшивым голосом он затрубил:

— Марианна Сергеевна, запишите на прием? По текущим вопросам освещения в СМИ…

Потому что двери приемной взрывом открыло и ввалился огромный щекастый малый, похожий на только что закончившего со спортом, но уже прибавившего мясца штангиста, с коротковатыми руками, которые по каким-то многолетним неисцеляемым медициной причинам не могли плотно прижиматься к бокам, — он резко остановился, вопросительно, разбуженно глянув сперва на Эбергарда, потом на Марианну, словно «что здесь делает этот…», «мы же договорились, чтобы в приемной не…» — Марианна схватила папку с почтой, отложила и погрузилась в чтение телефонограммы, приблизив ее к лицу, будто потеряла очки, — малый скрылся в кабинете помощника префекта.

— Да ладно тебе. Он ничего не видел, — и Эбергард зажмурился на миг, прогоняя затопивший его страх.

— Они всё видят, — Марианна горела пристыженной краснотой и трогала пальцами лоб, щеки. — Новый помощник. Борис Юрьевич.

— Откуда?

— Оттуда, откуда… Похоже, они все — из одного какого-то места, где-то их там делают. Видел, глаз подбит?

— Да я даже не…

— Не первый раз. Мне кажется, это он ему… — и Марианна постучала ногтем по табличке «префекту на подпись» на красной папке. — Больше не заходи. Попробовать тебя записать?

Эбергард вроде бы подумал, но думать он уже не мог, словно понюхал, пощупал, посмотрел во тьму и — ничего, ничего.

— Нет, — и выбрался в коридор и уходил почему-то на цыпочках, размахивая неистово руками и корча рожи, чтобы выдавить из нутра нажитую тоску, к удивлению и неуверенным улыбкам постового милиционера, уморившегося стоять в бронежилете, и клял себя: зачем? зачем?! зачем он высунулся?!! зачем он дал себя увидеть?!!! И побежал по лестницам вниз, налитые тяжелым временем часы оттягивали к земле руку, забился в кабинет и недоуменно смотрел за окно — вот что-то косо понеслось над землей мимо желтых и белых боков заворачивающих к метро автобусов, что-то подлетело к оконным стеклам, падая, паря, приземляясь, словно трогая мягко замерзшую траву кошачьей поступью заживающей лапы, мгновение и — мягко запушились фонари.

Заглянул друг Хериберт — глава управы Верхнее Песчаное всегда улыбался, улыбался и сейчас, но как-то совершенно заново: словно рубанком со стальным широким лезвием хитрому хохлу в косметических сезонных целях сняли старую кожу вместе с глазами — и новая кожа улыбалась незащищенно, болезненно и непривычно, и на ней не обнаруживалось глаз; казалось, Хериберт завернул в пресс-центр от безысходности, спрятаться, в ближайшее укрытие он забежал по пути прямо откуда-то «там», где состругивают наружные кожные покровы, понимая: сейчас таким ему еще нельзя показываться людям — сразу поймут то, что и так все поймут, но попозже. Хериберт не хотел говорить или хотел говорить, но не знал, что хотел говорить; но он точно хотел, чтобы кожа хоть немного огрубела, обветрилась, потеряла прозрачность, скрыв, как больно качается насосами кровь, как пузырятся в мозгу страшные мысли-идеи; он хотел пожить еще немного в строю, протащиться еще чуть вперед, застряв меж плечами марширующих дальше уцелевших соседей, — Эбергард уже видел такие лица, и его согрела гадкая радость чужого падения: сегодня не он, и сегодня уже прошло, сегодня уже больше никого не уведут; не он; он, может быть, — никогда.