Ненастье
Шрифт:
Танюша ухаживала за отцом: стирала и гладила ему бельё, стригла его, покупала продукты (Яр-Саныч ничего не покупал — считал, что он сам себя обеспечивает), готовила. Но её усилия по сохранению человеческого облика отца пропадали впустую. Яр-Саныч из экономии одевался в обноски и ходил как бомж. Он не доверял врачам и лечился сам: при кашле мазал горло керосином, при радикулите пил картофельный сок. Он тащил с улицы домой разный мусор — безногие стулья, драную обувь, рейки с ржавыми гвоздями: дескать, на даче всё пригодится. Таня потихоньку выбрасывала все обратно.
Квартиру свою Яр-Саныч захламлял за три дня. Поверх ковров он расстилал газеты, на которых сушил россыпи картошки и лука. Вдоль стен он ставил ящики под рассаду, мешки с удобрениями и какие-то канистры. Яр-Саныч не смотрел телевизор, не разговаривал с соседями. Целыми днями он читал старые сельскохозяйственные журналы, которые остались от жены, — всегда одни и те же, но очень внимательно. Он разговаривал сам с собой и делал какие-то выписки, но тетрадь с ними всякий раз весной забывал дома.
Впрочем, он не впал в маразм и в некоторых вопросах сохранял полную вменяемость. Он завёл знакомство с какой-то бабой-продавщицей в овощной палатке на районном рынке и носил ей свой товар: мытую картошку и морковь, отшелушенный лук и чеснок. Баба-продавщица как-то мухлевала и продавала овощи Яр-Саныча мимо кассы. Каждый день Яр-Саныч не ленился являться на рынок к восьми часам вечера, к закрытию палатки, и забирал выручку: десять рублей — хорошо, двадцать рублей — хорошо, тридцать пять рублей — очень хорошо. Все деньги, в том числе и пенсию, он складывал на сберкнижку, а сберкнижку прятал в старом матрасе на антресолях.
Яр-Саныч ни сном ни духом не ведал, что его дачу продают. Сам бы он не согласился на продажу ни при каких обстоятельствах, пускай хоть вулкан открывается на месте Ненастья. Герман и Танюша оформили документы без него, пригласили на квартиру покупателя и нотариуса, и Яр-Саныч в диком раздражении подмахнул бумаги, лишь бы чужаки скорее убрались вон из его дома. Он не вникал в суть того, что подписывает. А Герман с Таней решили объяснить ему всё лишь тогда, когда покупатель выплатит полную сумму. С деньгами на руках можно будет сразу купить Яр-Санычу другую дачу.
Вообще-то Герман надеялся увезти Яр-Саныча в Индию. Не всё ли ему равно, в какой стране копать грядки. Он же не смотрит на мир вокруг себя и никакой разницы не заметит. Пересадить его с места на место, как дерево, — из русской деревни Ненастье в индийскую деревню Падхбатти. Правда, про Падхбатти не знала и Танюша. Он расскажет ей потом, когда будет можно.
В общем, Яр-Саныч не ведал, что его лишили логова. Он мирно копал свой огород весь сезон 2008 года — так договорились, пока покупатель не рассчитался полностью, и потом дача в Ненастье стала чужой собственностью. Сторож кооператива Фаныч за своё молчание получил ящик водки. Но Фаныч и не приятельствовал с Куделиным, чтобы разболтать.
Правду Яр-Саныч узнал днём в понедельник 17 ноября, когда капитан Дибич пришёл к нему на квартиру с расспросами о Германе Неволине.
Яр-Саныч не смотрел новости и не имел друзей, с которыми мог бы сплетничать, а потому и не слышал, что Герман — грабитель. Впрочем, это его всё равно бы не заинтересовало. Ну, спёр он что-то — дак он же всегда воровал у Яр-Саныча: в позапрошлом году украл грабли, в прошлом году взял со стола двадцать рублей и выкрутил лампочку. Люди для Яр-Саныча делились на воров и бездельников. Герман — вор, Танька — бездельница.
Однако Яр-Саныча поразило известие, что Ненастье продано: деньги за дом и участок, оказывается, выплачены, а у него, у Яр-Саныча, больше нет убежища!.. Яр-Саныча так встряхнуло и окатило жаром, что он даже не завопил, а словно бы застыл внутри себя в полуобморочном и перевёрнутом положении. Он не понимал, как ему относиться к этому факту. Принять — невозможно. Просто никак невозможно. Яр-Саныч ощущал себя жуком, которого опрокинули на спину, а он механически шевелит лапками.
Дибич ушёл, а Яр-Саныч этого уже не заметил: он привычно занялся хозяйством, но с тупым упрямством опрокинутого жука пытался понять, что же означали слова милиционера — кроме того, что они означали реально? Нет, не может быть, что у него нет Ненастья. Наверное, милиционер говорил всё это к тому, что налоги повысят. Газ хотели провести — деньги вымогают. Или Танька не заплатила взнос за вывоз мусора, вот ему и угрожают…
В половине восьмого вечера Яр-Саныч оделся и потащился на рынок забирать свои деньги в овощной палатке. Не заберёшь сразу — не отдадут совсем, мошенники. На обратном пути Куделина и подкараулил Герман.
Сначала он просто двигался за Яр-Санычем, со стороны рассматривая старика, — глупого, злого и противного человека. Яр-Саныч был в рваной телогрейке и цигейковой ушанке, точно зэк. Никто его не сопровождал; если оперативники хотели взять Германа у тестя, то, наверное, сидели в засаде на квартире, а не таскались за хрычом по тёмным и заснеженным улицам. Возле угла дома Яр-Саныча Герман догнал старика и остановил, взяв за плечо.
Яр-Саныч увидел Германа, попятился к сугробу и затрясся, хлопая ртом.
— Ми… милиция! — скрипуче и негромко крикнул он.
— Саныч, перестань, — поморщился Герман. — Слушай меня внимательно.
— Украл!.. — крикнул Яр-Саныч. — Он украл!..
Герман, озлобляясь, пихнул тестя в грудь и схватил за телогрейку.
— Сейчас как дам по морде, старый дурень! — негромко рявкнул он. — Ну-ка слушай меня! Кивни мне, если соображаешь!
Яр-Саныч испуганно кивнул, но всё равно не соображал.
— Твоя дача пойдёт под снос, — внятно и внушительно заговорил Герман. — Я её продал, пока дают деньги. Вот эти деньги, смотри!
Герман повертел у лица Яр-Саныча пачкой тысячных купюр, потом показал полиэтиленовый пакет, в котором лежали ещё шесть пачек.
— Здесь семьсот тысяч. Столько стоит твоя дача. Я отдал тебе все деньги, Саныч. Ты понял? Все деньги до копейки. Принимай!
Герман расстегнул пуговицу на телогрейке старика и принялся пихать пакет старику за пазуху. Затем застегнул телагу и положил ладонь Яр-Саныча поверх выпирающего на его животе свёртка.