Необыкновенное лето
Шрифт:
– Да, я все понимаю, – с нетерпением сказал Рагозин, – кроме одного: почему вы не отвечаете на вопрос? Картинки вы развесили славно, но кто их рисовал, вам нет дела.
– На этой стене – работы детских домов. Если хотите, я справлюсь, где находится автор интересующих вас произведений.
– Да, да, этих самых произведений! Этот самый автор! Очень хочу, милый вы товарищ, очень! И, пожалуйста, как можно скорее!
Он сильно потряс её руку. Она впервые улыбнулась.
– Как же насчёт наших денег?
– Насчёт денег никак, – тоже улыбнулся Рагозин. – Зачем вам теперь деньги? Все сделано. Да, все сделано очень хорошо.
Он повторял эту фразу, спеша выбраться на улицу и уже не замечая ни людей, ни картинок.
Все в его ощущении жизни с этого момента остановилось, точно заклиненное одним вопросом – нашёл ли он сына или нет?
Через день, возвращаясь из Затона, он увидел у самого входа в Совет двух мальчиков. Прислонившись к ограде палисадника, они шелушили подсолнухи. Он сразу узнал Павлика и сразу понял, кто с ним.
– Мы ждали, ждали, а вас нет и нет, – попрекнул Павлик.
– Пойдём ко мне, – сказал Пётр Петрович, заставляя себя двигаться спокойно.
Закрывшись в кабинете, он прошёлся из угла в угол, не зная, как лучше сделать: усадить мальчиков с собою рядом или заставить их стоять, а самому сесть, или – пусть они сядут, а он будет ходить. «Не важно, чёрт возьми», – подумал он, продолжая расхаживать, и вдруг поймал себя на том, что ему трудно взглянуть на мальчика, которого привёл Павлик. Тогда он сразу остановился перед ними и попробовал приветливо усмехнуться. Павлик небрежно посматривал по сторонам. Другой мальчик сохранял невозмутимость. Взъерошенная русая голова его была большелоба, уголки бровей у висков сильно подняты, карие глаза круглы и чуть выпячены. Худой, длинноногий, с большими руками, он держал локти оттопыренными от пояса, точно наготове к отпору.
– Так это я… твои рисунки видел? – спросил Рагозин, чувствуя, что говорит не так, как хотел бы.
– Не знаю.
Голос мальчика звучал грубовато-уверенно.
– Этакие, знаешь… Лошадь ещё такая красная.
– Да ну, конечно, твоя лошадь, – сказал Павлик. – Чего боишься? Петру Петровичу нравится.
– И не думал бояться.
– Я не кусаюсь, – будто заискивая, проговорил Рагозин. – Мне, правда, понравилось. Ярко так, видишь ли… И все такое… Тебя как зовут?
– Иван.
– Иван Рагозин, верно? А годов? Десятый скоро, да?
– Может, и больше.
– Больше, – согласился Павлик. – Мне скоро одиннадцатый, а он сильней меня.
– Ну? – будто с облегчением вздохнул Пётр Петрович. – Покажи-ка.
Он осторожно потрогал пальцами бицепсы мальчика, и пальцы сами собой остановились на сухих, тонких детских мускулах, пока мальчик не высвободился и не шагнул назад.
– Ваня, – сказал Рагозин медленно, – так, так. А отец у тебя есть?
– Думаю, был, – ответил мальчик с насмешливой улыбкой взрослого.
– Я тоже думаю, – неловко отступил Пётр Петрович и опять прошёлся по комнате.
– Мать свою не помнишь? – спросил он на ходу.
– Её, наверно, отец помнит, – будто ещё насмешливее сказал Ваня.
Он стоял боком к Рагозину, подняв голову и шире раздвинув локти. Видно было – он не лез за ответами в карман, потому что привык к расспросам об отце с матерью. Пётр Петрович растерялся от этой жестокости ответа, тут же начал сердиться, что не владеет собой, и поглядел на мальчика с гневом. Но в этот миг резко увидел в профиле Вани в точности повторенный поворот лица Ксаны – с острым вздёрнутым носиком и круглым глазом немного навыкате. Он чуть не выкрикнул то, что все время готово было слететь с языка – сын, сын! – но удержал себя.
– Вы зачем меня звали?
– Познакомиться. Поближе… – сказал Пётр Петрович, оглядывая выгоревшую серую блузу мальчика, завязанный узлом матерчатый поясок, сбитые набок туфли.
– Вы покупаете рисунки? – вдруг с любопытством спросил Ваня.
– Как так?
– Я думал, вы… которые на выставке рисунки хотите купить.
– Ты продаёшь? – уже с улыбкой сказал Рагозин.
– Деньжонки пригодятся.
– На что же пригодятся? Ты ведь в детском доме?
– Когда где… Сейчас везде тепло.
– Ну, а где же ты столуешься?
– Столуешься! – передёрнул плечами Ваня. – Я не нахлебник – столоваться!
– На Волге всегда подкормиться можно, – сказал Павлик с видом берегового бывальца.
– У военморов либо ещё где придётся, – добавил Ваня.
– Тебе, видно, и на Гусёлке пришлось? – неожиданно отчеканил Пётр Петрович.
Ваня нахмурился.
– Что не отвечаешь? Был на Гусёлке?
– Ну и был! Ну и что же?.. Пришили, будто я казённые чувяки на базаре загнал, – и судить! А у меня их шкет один стырил… я только ябедничать не хотел.
– Хорошо. Дело прошлое. А где живёшь сейчас?
Ваня скрестил на груди руки, медленно оглянулся на дверь, будто заскучав от вопросов, затем нехотя выговорил:
– Меня назад в скит берут. И бумаги туда пошли.
– Так, так, – торопливо сказал Пётр Петрович, – очень хорошо… Я тебе хотел предложить, может, поселишься у меня? Я один, нам с тобой не скучно будет. Учиться станешь. Рисовать… понимаешь ли, и все такое.
Ваня молчал. Павлик сожмурился на Рагозина и тоненько свистнул:
– Э-э, а я кое-что знаю!
– Ничего не можешь знать, – едва не прикрикнул Пётр Петрович. – Я о деле говорю!
Он шагнул к Ване, положил ему на плечи широкие, тоже немного растопыренные в локтях руки, сказал мягко:
– Приходи сюда сегодня к вечеру, понял? Или, если хочешь – прямо ко мне домой, донял?
Он растолковал свой адрес, стараясь поймать уклончивый взгляд мальчика. Павлик косился на Ваню подозрительно, словно опасаясь, что тот поддастся соблазну или нарушит какой-то существующий втайне сговор.