Шрифт:
Пролог. De profundis [1]
Чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри.
Сквозь затканное туманом сознание пробивался женский голос, надломленный:
– Тишина давит. Темно, хоть глаз выколи. Каждый удар изнутри сотрясает все тело, словно сердце вот-вот выскочит из груди – или совсем остановится. Господи, дай только сил! Ногти впиваются в ладонь даже сквозь ткань перчатки. Священный костер Инквизиции, где ересь сгорает дотла. Что же предали мы пламени, что питается болью, как воздухом? Почти догорело. Неужели свободен? Неужели он будет жить?
1
Названия частей заимствованы из латинских католических молитв и частей мессы.
De profundis – «из глубины». Восходит к 129 псалму: De profundis clamavi ad te Domine («Из глубины воззвах к тебе, Господи»)
Голосу вторил мужской – тихий, бесстрастный:
– Тишина давит. Темно, хоть глаз выколи. Боль, должно быть, так велика, что я перестал различать. Дышать разучился… Смотрю на клубы белесого дыма, и огонь выжигает из души клеймо чернокнижника. Пламени отдал половину себя… Одно слово живо во всех языках: аллилуйя!..
Вовремя остановив руку жены, Себастьян Ричардс спас костюм от неминуемой порчи.
– Эй, ты чего? Я вроде не заказывал черный кофе для брюк.
Он сам разлил напиток по кружкам и отставил кофейник на безопасное расстояние.
– Эм, все хорошо? Ты сегодня рассеянная: бекон и тосты спалила, меня чуть не ошпарила. Замечталась о чем-то? Уж явно не о стареющем муже…
– Да ну тебя, Сэб! – надулась в ответ миссис Ричардс. – Говорю же, просто не выспалась. Снилось что-то чудное. А расскажу, опять будешь смеяться!
– Смех продлевает жизнь, – Сэб шутливо прищурился. – Обещаю, не буду.
Усевшись на высокий табурет с другой стороны кухонной стойки, Эмма придвинула сахарницу.
– Да это даже не сон, а просто темнота, и два голоса: мужской и женский. Плохо помню, о чем они говорили. Костер Инквизиции, печать чернокнижника…
Она сделала глоток и поморщилась, поняв, что положила в чай пять ложек сахара.
– Фу!.. Их голоса будто шли сквозь меня. Будто я слышу их мысли. Это что-то значит, как думаешь?
– Что пора отменять подписку на «Нетфликс», – констатировал Сэб, листая новостную ленту. – Тьфу, котировки упали! Правда, ты постоянно смотришь какую-то дичь, еще твои книжки…
– Дурак, я, между прочим, серьезно! – обиделась Эмма и в сердцах осушила кружку до дна. – Сам хорош: спал, как убитый, пока я глаз сомкнуть не могла, а теперь издеваешься. Ты же знаешь, я верю в сны. Думаю, это знак – ничего просто так не бывает. Вдруг все было на самом деле, в прошлом? Инквизиция – как в «Фонтане» [2] , ну, помнишь? Может, это про нас?
– Эмми, ты взрослая девочка, бакалавр искусств, мать семейства, а все про души и Инквизицию! Я фильм досмотрел еле-еле. Мало что может присниться? Люди накрутят себя, а потом по психологам бегают.
2
Фонтан (‘The Fountain’) – фильм Даррена Аронофски 2006 г.
Себастьян бросил взгляд на часы.
– Черт, надо бежать! Перехватим по пути кофе? А то, при всей любви, к твоим сегодняшним кулинарным экспериментам я не готов.
– Конечно, это важнее! – взвилась Эмма. – Поесть, на работу, спешим! В телефоне своем вечно сидишь. Не помечтаешь с тобой, даже сон не расскажешь! Я, может, хочу понять кое-что… Впрочем, и правда пора.
Соскочив с табурета, Эмма хотела демонстративно пройти мимо Сэба, но тот успел поймать ее за талию и притянул к себе на колени.
– Миссис Р., каюсь, я дрянной невнимательный муж, но в гневе вы так хороши! Работа не убежит, если мы немножко задержимся и вместе досмотрим твой сон.
С этими словами Ричардс взвалил жену себе на плечо и понес в спальню. Эмма брыкалась и хохотала, но и не думала вырываться.
На работу оба явились довольные, голодные и с опозданием.
Часть первая. Kyrie [3]
Глава 1
3
Kyrie eleison (греч.) – Господи, помилуй.
19 марта, 1880 г.
«Все тянутся бесконечные вереницы полей…
Подумать только, я впервые покинула дом на долгое время – может быть, навсегда. Теперь проходят передо мной один за другим, почти не сменяясь, пейзажи, а я вспоминаю добрые матушкины глаза в минуту нашего расставания. Она сказала, что это пойдет мне на пользу: представление ко двору, такая возможность!
Но ты, мой неизвестный читатель, недоумеваешь, потому пора мне объяснить причину письма. Великие сочинительницы начинают с события, в корне изменившего течение жизни героя. Моя история начинается так…
Батюшки не стало четыре года назад. Четыре долгих года прошло, а мне до сих пор непривычно засыпать без его сердечного благословения! Но не стану утомлять тебя отступлениями, читатель. При жизни был у него добрый и близкий друг, лорд Уильям Рэдклифф – мне почти незнакомый, но по рекомендациям папы, достойнейший человек. Граф Рэдклифф, несмотря на внушительное состояние, вел уединенную жизнь в эссекской сельской усадьбе. В прежнее время папа навещал его иногда, но сам граф жил затворником и почти ни у кого не бывал. И вот папы не стало, а лорд Рэдклифф, хотя был куда старше, остался.
Граф горевал о потере так же, как все мы, и в знак былой дружбы, решил взять под опеку меня, единственную дочь Сесилии и Эдварда Лейтон. Странная причуда: опека над девицей при живой матери! Семейство наше располагает достаточным, пусть и не баснословным, состоянием, и я должна признаться, что никогда ни в чем нужды не испытывала; впрочем, новый опекун поддерживал нас с матушкой и всячески поощрял мое образование. Он даже приехал к нам погостить, но черты его я вспоминаю не без труда. За время тех нескольких коротких визитов между нами не установилось родственной близости, и все же он позаботился обо мне как о собственной дочери.
На днях обрушилось на нас новое испытание: старого графа постигла папина участь. Лорду Рэдклиффу я за все благодарна и его смерть, безусловно, поразила меня, но не стану лукавить – на похоронах едва ли я пролила по нему много слез.
Покойный граф не оставил моей судьбы и после кончины. В завещании опеку надо мной он перепоручил единственному сыну, которого при жизни даже не упоминал: чудно вдруг узнать, что у него есть наследник! Следуя воле усопшего, из Эссекса я обязана переехать в роскошную усадьбу близ Лондона, дабы новый граф ввел меня в свет и нашел мне достойного мужа…»
Карету сильно тряхнуло, и карандаш чиркнул через страницу, кончиком надрывая бумагу.
Писавшая нахмурилась, аккуратно выдрала испорченный лист из тетради и уселась удобнее, вопреки приличиям упершись ногами в заставленное коробками и узлами сиденье напротив. Все равно храпевшая под боком мисс Пиббоди не увидит! Ее и пушечным выстрелом не разбудишь, какая уж тряска! Последние строки аккуратно перенесены на чистый лист, и записки после недолгого размышления продолжаются:
«Граф Рэдклифф из Рэдклифф-Холла… Не могу назвать себя сельской дикаркой, но в столице я бывала лишь раз и знакомых там не имею. Удивительно думать, что отныне для меня все это станет привычным. Что должна я чувствовать, покидая родное имение, оставляя позади семью, друзей и милого Генри, который так трогательно объяснился мне перед отъездом?
Вот и причина моих скромных записок. Пока вывожу эти строки, я еду в нагруженном экипаже в таинственный дом, а за окном тянутся виды моей сельской Англии. В пути мы без малого сутки: хоть бы доехать до темноты!»
Карандаш остановился, поскреб в раздумье бумагу. Монотонность дороги навевала приятную негу, которой не портило даже сонное причмокивание компаньонки.
В голове девушки начали рождаться яркие образы, но она спохватилась и, удобнее взяв карандаш, вернулась к письму:
«…Сердце мое переполняют противоречивые чувства. Перед мысленным взором рождаются картины лучшей жизни, но я толком не знаю, куда еду и какому человеку вверена моя судьба».
Пиббоди издала булькающий звук, и писавшая согласилась, что выходит помпезно. Вымарала «неизвестность», «судьбу» заменила «будущностью». Уже лучше.