Нерон
Шрифт:
Долго не нарушалось молчание. Думы цезаря, казалось, унеслись в печальное прошлое.
Наконец Поппея заговорила.
— О чем думаешь ты, цезарь? — спросила она. — Все еще о твоей вечной утрате?
Он не отвечал.
— Я знаю, — продолжала она, — что возвышенным натурам забвение дается лишь медленно и с трудом. Так я возьму на себя задачу постепенно залечить твою сердечную рану. Ободрись, мой друг! Или мне действительно следует сожалеть, что черты мои напомнили тебе умершую? А я надеялась благодаря этому незначительному сходству сделаться еще дороже тебе…
— Это так и есть! — возразил император. — Я чувствую, как с каждым днем ты становишься все необходимее мне…
— Я счастлива этим! О, потерпи еще немного! Твоя горесть о ней будет постепенно смягчаться, и наконец ты совсем перестанешь чувствовать печаль, теперь еще терзающую тебя. Клавдий Нерон! Посмотри на меня! Тебя воспитал великий мудрец Сенека. Можешь ли ты, воспитанник этого героя, вообще впадать в болезненную меланхолию? Покорность неотвратимому — вот в чем состоит мужество мужчины и человека. Ты весь погружен в прошедшее и удивляешься, что для тебя умерла весна!
— Прошедшее! — глухо повторил Нерон. — Ужасное слово! Сияющие подобно бессмертным богам, в течение бесчисленных тысячелетий странствуют над нами звезды; но все-таки наступит наконец час, в который навеки погаснут и они, страшный смертный час великого Пана…
— И час рождения всемирной, всепоглощающей ночи, — вздохнула Поппея. — Как жалка и презренна участь человека! Мы не существовали целую вечность и, когда минет наше мимолетное бытие, мы снова исчезнем навеки. Что же значат печали, заботы, горе в этот короткий, дарованный нам промежуток? Актэ умерла, потому что так хотела судьба. Но все равно, она умерла бы прежде, чем протекло бы это столетие, даже если бы боги продлили ее жизнь до крайних пределов. То же самое относится и к нам, увы! Песок в часах Сатурна может высыпаться и для нас еще сегодня. А умирая, не пожалеешь ли ты о каждой минуте, проведенной тобой без радости, в тоске? Сегодня мы еще живем! Будем же наслаждаться!
Нерон глубоко вздохнул.
— Клянусь Стиксом, ты права! — внезапно выпрямляясь, сказал он. — Все одна тщета, а больше всего — жалобы о прошедшем.
Она взглянула на него полными слез глазами.
— Ты плачешь, Поппея?
— От радости, от счастья…
Нерон нежно обнял ее.
— Сегодня мы еще живем! — прошептал он, полуопьяненный ее непреодолимой прелестью. — Как ты прекрасна!
С ловко сыгранной робостью Поппея старалась освободиться от него.
— Сегодня еще у тебя розы в волосах и розы, розы на цветущих устах!
— Оставь меня, цезарь! — вкрадчиво просила она. — Вспомни Ото!
— Зачем один Ото будет Зевсом? Несравненная Ио слишком обворожительна для этого! Сегодня мы еще живем.
И он осыпал ее страстными поцелуями.
— Что нам до этих ледяных звезд с их унижающей человечество вечностью, когда мы жадно пьем наслаждение минуты? Поппея, в тебе олицетворены Фалес, Гераклит и Платон! Ты затмеваешь Сенеку, как солнце луну. Сладостная утешительница, за тобой я буду следовать всю жизнь!
Как бы в избытке счастья, Поппея бросилась к нему на грудь.
— Нерон, я обожаю тебя! — задыхаясь, прошептала она.
Он снова обнял ее, и ее губы припали к его губам в одном долгом, горячем поцелуе.
— А Ото? — спросил он вдруг, когда она оторвалась от него. — Ото, о котором мне так строго напоминала Поппея?
— Что мне до Ото, когда я знаю, что Клавдий Нерон любит меня? Я смело вооружилась бы долгом в защиту от прихоти властелина: но любовь твоя сильнее всего. Теперь я чувствую то, о чем лишь смутно подозревала прежде: что Ото для меня не более, как посторонний…
— Да, но увы! Ты все-таки останешься с этим посторонним, будешь делить его жизнь и его ложе…
— Что же мне делать? Разве я не жена его!
Наступило молчание.
— Когда и где мы увидимся? — внезапно спросил император. — Я подразумеваю: с глазу на глаз?
— Когда и где повелишь. Но берегись! Ото ревнив, как старик.
Нерон пожал плечами.
— Кому говоришь ты это, прекрасная Поппея!
— Не понимай меня превратно! Я говорю это не ради тебя, но ради себя!
— Что может он сделать тебе? К тому же ему вовсе ничего не следует знать пока. Я поговорю с Тигеллином. Он уж займет его чем-нибудь на стороне. Право, Поппея, ты оскорбляешь мое неожиданное счастье такими мелочными опасениями.
— Да, ты прав, — радостно сказала она. — Будь, что будет: я твоя рабыня…
— Моя путеводительница, — поправил ее Нерон, — моя очаровательная наставница в наслаждениях жизни!
— Да будет так! И я уверена, что мой юный ученик уже завтра позабудет о своей печали. Утром, после завтрака, ты найдешь меня в беседке…
— Я приду, божественная Афродита! О, я умираю от любви! Дай еще раз прижать тебя к сердцу!
— Слушай! Шаги! — сказала Поппея.
— Они далеко. Еще один поцелуй, возлюбленная! Так! А теперь уйдем! Вторая часть праздника сейчас начнется!
Громкие трубные звуки резко пронеслись в голубоватом, ночном воздухе.
Поппея и Нерон, рука в руку, отошли от обвитой плющом стены и безмолвно направились к пиршественному столу.
В сердце молодой женщины звучала победная песнь.
Вялый, пустой, пошлый Ото узнает, на что способна любимая Клавдием Нероном Поппея!
Сам Нерон, по ее непоколебимому убеждению, со временем потребует от нее разрушения ненавистного супружества. Окончательно опьянив его счастьем ее любви, она распишет ему безумную страсть к ней ее мужа… Она разбудит ревность и царственную гордость Нерона и истерзает его сердце до того, что он по собственному побуждению потребует ее развода. Освободившись, она решит, как обеспечить свое положение, и попытается — мысль эта явилась у нее только сегодня — заставить императора, из противодействия страшной Агриппине, отделаться от страстно ненавидимой ею Октавии.
Поппея не могла говорить: так сильно бушевала радость победы в ее честолюбивой душе, не ощущавшей ни любви, ни увлечения. Поппея любила одну себя и, не колеблясь, принесла бы в жертву своему эгоизму решительно все, даже самые священные чувства.
Нерон между тем едва примечал ее молчание. Мысли его мчались, подобно облакам, в ту бурную ночь, когда незабвенную Актэ похитили из ее виллы. Он казался себе изменником.
Обладавший Актэ, мог ли он надеяться на счастье с Поппеей? И не был ли Ото, после агригентца, его лучшим другом? И этого друга он обманывал в его заветнейшем чувстве. Он рыл яму под его ногами и платил ему пунической верностью за нежную привязанность…