Нет
Шрифт:
Пока лил дождь, двигателистам пришла в голову блестящая идея. И они потребовали два дня на переделку узла подвески порохового двигателя. Ведущий поколебался — давать или не давать, — но дал.
Наконец, когда все было готово, проверено, отлажено, что называется, отполировано до зеркального блеска, откуда ни возьмись сорвался боковой ветер — сильный, порывистый. И тогда сказал Хабаров:
— Для первого раза с таким ветром лучше не связываться. Полет отложили в четвертый раз.
Четыре раза Хабаров приезжал на аэродром напрасно. Переодевался в потрепанные летные доспехи, мысленно шаг за шагом репетировал свои действия в предстоящем полете: вот так буду садиться в кабину, вот в такой последовательности проверять оборудование, вот так щелкать тумблерами и ожидать таких вот показаний контрольных приборов… и, если будет так, надо будет сделать так, а если вот так, тогда по-другому — и все было зря. Полет откладывался, откладывался раз, и два, и три, и четыре… Физически такая работа изнуряла, может быть, и меньше, чем настоящий полет, а психологически, пожалуй, даже больше. Ведь каждый раз он обязан был рисовать в воображении не только благополучные, но и неблагополучные ситуации тоже.
Сегодня Хабарову предстояло в пятый раз выходить на отар т.
Накануне он написал Блышу:
«Уважаемый Антон Андреевич!
Пишу Вам очень коротко, т. к. дел до горло. Вам надо подать рапорт на имя генерал-лейтенанта авиации Бородина. Суть дела изложите в двух строчках. К рапорту приложите:
1) Справку о налете (выписка из Летной книжки).
2) Служебную характеристику.
3) Автобиографию с фотокарточкой.
Проситься на должность летчика-испытателя не советую, лучше предлагайте себя кандидатом в группу подготовки летчиков-испытателей. Я звонил Бородину, он сказал, что набор начнется скоро..
Вас, конечно, интересует, каковы шансы попасть? Думаю, есть.
Перед тем как станете писать рапорт, еще раз взвесьте как следует все. Кое в чем, судя по Вашему письму, Вы, Антон Андреевич, сильно заблуждаетесь. Летчики-испытатели «делают биографии» не только в воздухе, но и на земле. Напрасно вы полагаете, что в нашей невоенной организации налаживать отношения с начальством проще, чем у Вас в армии. Не уверен. Совсем даже не уверен.
Проверьте, как у Вас с терпением. Много ли? Летчику-испытателю надо много. Очень много.
Признайтесь самому себе, любите ли вы учиться. У нас Вам придется постоянно, ежедневно и всю решительно жизнь что-то изучать, узнавать, чем-то овладевать. Командирская учеба в части покажется Вам тут детским садом.
Оцените свою принципиальность. Профессиональную принципиальность. Летчику-испытателю даже с малым изъяном в этой области — смерть.
Мне очень жаль, что я не могу сейчас написать Вам более обстоятельно. Во всяком случае, советую еще и еще подумать. Любить летную работу естественно для каждого летающего человека. Это условие необходимое, но еще далеко не достаточное для того, кто идет в испытатели.
Если по трезвому размышлению Вы направите рапорт, то сразу же садитесь за учебники и основательно повторяйте курс наук. На приемных экзаменах Бородин совершенно беспощаден. Он всегда был и остается сторонником высокоинтеллектуальной школы подготовки летчиков-испытателей. Учтите, что кавалерийская лихость абсолютно не в его характере и не в его принципах.
Покончив с письмом, Виктор Михайлович лег.
Спать не хотелось, но спать надо было, и он заснул, заставив себя подчиниться необходимости. О предстоящем полете больше не думал, и беспокойные сны его не мучили.
Будильник прозвонил ровно в пять.
Минут сорок Виктор Михайлович пропадал на балконе — растягивал амортизаторы, заменявшие ему покупные эспандеры, сгибался, разгибался — ломал тело. Принял душ. В начале седьмого позавтракал, не замечая, что ест, и выехал на аэродром.
Ехал Хабаров быстро, стараясь не думать ни о чем постороннем. Прислушиваясь к мотору, определил: когда резко нажимаешь на акселератор, постукивают клапаны. И тут же решил: в воскресенье надо будет заняться, подрегулировать.
На старте все было готово. Не спеша переоделся, сверил часы, еще раз заглянул в наколенный планшет, где весь предстоящий полет был расписан на длинный ряд последовательных операций.
К Хабарову подошел ведущий.
— Все проверено, Виктор Михайлович, все в порядке.
— Хорошо, — сказал летчик, — иду.
Он уселся в кабине, пристегнулся привязными ремнями к сиденью и начал готовиться к взлету. Бросил взгляд слева направо: осмотрел приборы, все было нормально. Проверил положение тумблеров, рычагов, кранов, переключателей, все было нормально. И тогда Хабаров нажал на кнопку включения радиопередатчика:
— Акробат-один, Акробат-один, Акробат-один, я — Гайка, как слышите, проверка связи.
— Гайка, я — Акробат-один, слышу вас отлично.
— Понял вас, Акробат-один, понял.
Хабаров защелкал тумблерами левой панели — включил автоматы защиты. Мысленно он называл тумблер, включал и тут же проверял, правильно ли включил. Через минуту доложил»
— Акробат-один, я — Гайка, к запуску готов. И земля мгновенно откликнулась:
— Гайка, я — Акробат-один, вас понял. Запускайте основной.
— Понял, запускаю, — сказал летчик и нажал на кнопку стартера.
Хабаров слышал, как набираются обороты, слышал, как стартовый движок вошел в зацепление с главным валом двигателя, он заметил, как ожили и поползли прочь от нулей стрелочки контрольных приборов. Потом в двигателе появился новый звук — низкий, урчащий — это турбина набирала обороты. И вот уже за спиной у него засвистело. Хабаров посмотрел на приборы и понял: основной двигатель заработал.
Плавно перемещая рычаг управления двигателем, он не сводил глаз со счетчика оборотов и контрольного термометра. Гул, нарастал. Двигатель выходил на взлетный режим.
— Акробат-один, я — Гайка. Двигатель на взлетном, все в порядке.
— Понял вас, Гайка. Давай форсаж.
— Даю.
Обвальный грохот потряс стартовую площадку. Форсаж включился.
— Я — Гайка, есть форсаж. Все в порядке.
— Понял. Давай взлетный, Гайка. — Есть взлетный, — сказал летчик и большим пальцем правой руки нажал красную кнопку на ручке управления. В этот же момент левой рукой он пустил стрелку секундомера бортовых часов.
Вжавшись подошвами в рифленчатые ножные педали, упираясь левой рукой в специально приваренную к борту скобу, он, косил глазом на секундомер и ждал, ждал, пока пройдут сто секунд, пока сработают все автоматические цепи и грохнет ракетный двигатель.
Секунды прыгали медленно. Левая рука начала затекать.
Восемьдесят секунд отсчитала стрелка, девяносто… девяносто пять…
— Ну! — сам себе сказал Хабаров, но ничего не случилось: ревел основной двигатель, сгорало топливо, мелко подрагивала установка, а ракетный двигатель молчал.
Прошло сто восемьдесят секунд.
— Акробат-один, я — Гайка, стартовый не запустился, выключаю основной, — сказал Хабаров. И земля разрешила выключать.
Стало тихо. Хабаров сидел расслабленный и все еще смотрел на бессмысленно бегущую стрелку секундомера. Потом он расстегнул замок привязных ремней, откинул сдвижную часть фонаря и начал приподниматься в кабине. И тут земля рявкнула:
— Гайка, назад, сидите… Полный цикл выключения — три минуты двадцать.
Он усмехнулся. Теперь, когда основной двигатель был уже вырублен, полный цикл срабатывания автоматических цепей его мало занимал — если б вдруг ракетный ускоритель все-таки включился, его, как котенка, выплюнуло бы с направляющих и приложило всем весом машины о землю. Но спорить Хабаров не стал, послушно опустился в пилотское кресло, досидел до полных трех с половиной минут и только тогда вылез:
Виктор Михайлович отошел от установки, лег на траву и, медленно покуривая сигарету, стал глядеть в небо.
Все время его тревожили фиксаторы рулей — ну-ка не сработают, не отключатся в положенный момент, и он останется на неуправляемой машине без высоты, а подвел ракетный двигатель. Этого он никак не ждал.
Небо было блеклое и спокойное.
Хабаров бросил сигарету и вернулся к установке: надо было узнать, что же все-таки случилось.
Машину облепили техники, и первое, что услышал Хабаров, приблизившись к самолету, срывающийся на фальцет голос ведущего: