Нет
Шрифт:
В сумеречном сиреневато-сером освещении над совершенно черной поверхностью мокрого шоссе нависла глыбина гранита. Грубая, почти не обработанная скала, казалось, стояла тут вечно. Но вместо танка Т-34, как правило, венчающего подобные монументы, на верхнем срезе монолита были установлены три гигантских стальных рельса, напоминавших противотанковый «еж». На рельсы эти, разбросав в стороны руки, легла всем телом исполинская фигура юноши-воина. Нагое тело бугрилось напряженными, гипертрофированными мышцами, на каменном лице застыли упрямство, отчаяние, мука и — это невероятно, но это было — ирония.
Хабаров смотрел и глазам своим не верил: фигуры такой выразительности, такой убеждающей силы ему не приходилось еще видеть нигде и никогда. «Не возьмешь! Ни хрена не возьмешь? — казалось, говорил умирающий солдат своему невидимому врагу. — Помирать жалко — факт, но раз надо — ничего не поделаешь…»
На вертикальной плите были выбиты слова:
День истекал последними каплями неяркого света. И каменный юноша-солдат, словно наливаясь сумеречной чернотой, делался тяжелее и больше.
Неожиданно дождь утих. Утих сразу, будто его выключили на каком-то центральном небесном пульте. И далеко-далеко на западе над самым горизонтом засветилась тоненькая расплавленная полоска. За дальним лесом еще жило солнце.
Хабаров медленно пошел к машине.
Осторожно, боясь хлопнуть, прикрыл за собой дверку, запустил мотор и медленно поехал домой.
Подумал: надо будет повидаться с Андрюшкой, надо будет ему заводную машину купить или лучше — танк. И усмехнулся.
Дома его ждали. Не успел Виктор Михайлович притворить за собой дверь, мать сказала:
— У тебя гостья, Витя. — И он сразу понял: матери гостья не нравится или, может быть, гостья беспокоит мать.
Виктор Михайлович улыбнулся матери, и она сразу успокоилась, поняла: Витя не знает, кто его ждет, он не звал ту женщину, не обрадовался ей, он просто принял к сведению, что его кто-то ждет.
Хабаров вошел в комнату и увидел: на диване сидит незнакомая девушка. Отметил: молодая, умеренно модно одетая, симпатичная. Девушка не проявляла ни любопытства, ни нетерпения.
— Здравствуйте, — сказал Виктор Михайлович, — вы ко мне?
— Если вы — Виктор Михайлович Хабаров, то к вам. Я от Павла Семеновича.
— От Павла Семеновича? Очень интересно.
— Павел Семенович просил передать пакет. Обязательно лично. Вот этот, — сказала девушка и протянула Хабарову плотный запечатанным конверт.
Летчик присел к столу, разорвал конверт, и на скатерть высыпались аккуратно наклеенные на ватманскую бумагу газетные вырезки: «Вчера в районе Токио разбился пассажирский самолет «Боинг», погибли 82 пассажира и экипаж…», «Как сообщают из Мельбурна, здесь произошла авиационная катастрофа пассажирского лайнера, в результате которой погибли 49 человек…». «В районе Канберры упал и разбился английский самолет, погибли 63 человека, ранены 9…» К английским текстам был приложен напечатанный на машинке перевод.
— Если перевод не совсем точный, — сказала девушка, — не сердитесь, перевод — не моя специальность, и потом я очень торопилась. Павел Семенович велел сегодня и перевести, и напечатать, и вручить.
— Зря торопились, — сказал летчик, — совершенно напрасно.
— Вы отказываетесь от нашего предложения? Да?
— О-о! А вы, оказывается, осведомленная барышня…
— Кроме того, что я барышня, как вы определили, я еще референт Павла Семеновича.
— Референт? Это прекрасно звучит — референт! Простите за барышню, раз вам не нравится, и скажите, как вас зовут.
— Марина Леонтьевна.
— Леонтьевна? Так и величают по отчеству?
— Иногда. Но чаще просто — Марина…
— Так вот, милая Мариночка, я ни от чего не отказываюсь. Просто в таких пределах, — летчик показал пальцем на рассыпанные по столу карточки, — я и сам владею английским. Но дело даже не в этом.
Марина вопросительно поглядела на Хабарова, но он заговорил о другом:
— А Павел Семенович ваш очень хитрый? Правда?
— Павел Семенович — хитрый?! Да вы что — смеетесь? Это такой, такой человек, просто слов нет объяснить, какой он хороший!
— И все-таки он, безусловно, коварный мужчина. Просто вы, Мариночка, по молодости лет, по неопытности не замечаете его коварства. А я — старый, стреляный воробей — сразу же понял его породу…
Девушка пыталась возражать, Виктор Михайлович не соглашался. По его словам получалось, что давить на сознание бедного кролика (он успел уже превратить себя из воробья в кролика) есть акт тончайшего, почти иезуитского коварства. Он говорил напористо и внешне чрезвычайно серьезно. Но Марина оказалась девушкой, не лишенной юмора, и вся дальнейшая беседа протекала при полном взаимопонимании, в самом мирном и благожелательном ключе.
— Мам, — крикнул Виктор Михайлович, — а чаю ты нам не хочешь дать?
Марина запротестовала:
— Спасибо, не беспокойтесь. Мне пора ехать. От вас до центра так далеко.
— Это несерьезно, Мариночка. Вы приехали к нам прямо с работы, и ваш бурно растущий организм не может не требовать пополнения калориями. Близко ли, далеко вам ехать, без чаю мы вас никуда не пустим. И потом вечер у вас все равно пропал. Но вы не огорчайтесь: несостоявшееся свидание бывает порой гораздо дороже состоявшегося.
— Почему вы говорите про растущий организм? Это же просто оскорбление. По-вашему, до скольких лет растут люди?
— До двадцати пяти, а иногда и дольше, — не задумываясь, сказал Хабаров.
— Серьезно?
— Совершенно серьезно.
— А я была уверена — лет до восемнадцати. А свидание у меня на сегодня не назначено. Точнее — отменено…
— Однако, вы предусмотрительная дама, — сказал Хабаров.
— Стараюсь, — сказала девушка.
Они поужинали втроем. Говорили о вещах, ни к авиации, ни к каким другим специальным сферам отношения не имеющих. И Анна Мироновна вдруг обнаружила, что Марина приятная, умненькая, хорошо воспитанная.