Неверная
Шрифт:
Аллах был для меня загадкой. Одно из первых моих воспоминаний – мне тогда было года три – это странное действо, которое устроила бабушка. Она лежала, согнувшись на циновке у себя в комнате, уткнувшись носом в пол. Я подумала, что это такая игра, и стала скакать вокруг, корча рожи. Но она не замечала меня, продолжая сгибаться и разгибаться, бормоча что-то совершенно непонятное. Я растерялась. Когда бабушка закончила, она в ярости обернулась ко мне.
– Глупый ребенок! – закричала она, схватила меня за руки и начала щипать. – Чтоб Аллах Всемогущий забрал тебя! Чтоб ты никогда не познала ни капли райского блаженства!
Двоюродная сестра Саньяр, тринадцатилетняя дочь сестры-близнеца моей матери, вызволила меня из цепких пальцев бабушки и вывела на улицу. Она помогала присматривать за нами, когда мамы не было дома. Саньяр мягко объяснила, что я помешала бабушке во время разговора с Богом – во время самого главного момента в жизни взрослых.
Я была поражена: в комнате точно не было никого, кроме нас с бабушкой. Но Саньяр сказала, что я еще слишком мала, чтобы это понять. Когда я вырасту, то почувствую присутствие Аллаха.
Представления моей бабушки о мире были очень сложными. Целая космология из волшебных созданий, существующих бок о бок с единым Богом – Аллахом. Джинны, мужского или женского пола, жили в средней сфере, соприкасающейся с нашей, и могли приносить несчастья и болезни. А души мудрых людей и умерших предков могли вступиться за тебя перед Господом.
В другой раз, когда мы с Хавейей были уже чуть постарше, мы дурачились под деревом талал, как вдруг услышали, что бабушка с кем-то говорит. Ей было плохо, и она легла в постель, так что мы старались не беспокоить ее. Подкравшись к двери комнаты, мы прислушались.
– Дорогие предки, отпустите меня, – произнесла бабушка, задыхаясь.
Ответа не было. Потом раздался глухой стук.
– Абокор, отпусти меня. Тук.
– Хассан, отпусти меня. Тук.
– Дорогие предки, отпустите меня.
Мы с Хавейей сгорали от любопытства. Нам хотелось взглянуть на всех этих людей. Потихоньку, осторожно мы приоткрыли дверь. Комната была наполнена ароматом благовоний. Бабушка лежала на спине, в прекрасных сияющих одеждах, будто собралась на праздник Аид, и ударяла себя руками в грудь, глухо умоляя после каждого удара:
– Дорогие предки, отпустите меня.
Мы озадаченно огляделись. В комнате не было никого и ничего, что хоть отдаленно напоминало бы предка – впрочем, мы их никогда и не видели. Я вытащила Хавейю обратно и постаралась прикрыть дверь как можно тише. Мы были заинтригованы. Через несколько дней мы придумали игру – легли рядом на кровать и приглушенными голосами начали умолять воображаемых предков отпустить нас. Вдруг бабушка ворвалась в комнату, следом за ней вбежала мама.
– Чтобы вы обе в аду сгорели! – визжала бабушка. – Дьявол вас побери!
Она стала гоняться за нами, угрожая, что соберет вещи и уедет. Маме пришлось нас наказать – ей была нужна бабушкина помощь, ведь она сама редко бывала дома. И опять все из-за Afwayne.
Сиад Барре превратил Сомали в полицейское государство и попытался создать плановую экономику. Он стал сотрудничать с Советским Союзом, поэтому Сомали должна была стать коммунистической страной. На практике для простых семей это означало, что им придется теперь часами стоять в длинных очередях под беспощадными лучами солнца, чтобы получить ограниченное количество основной пищи: муки, сахара, сорго, риса и бобов. Ни мяса, ни яиц, ни фруктов, ни овощей, ни оливкового или сливочного масла. Все это нужно было доставать на черном рынке.
Мама всегда уезжала неожиданно. Только что была тут – и вот ее уже нет. Иногда мы не виделись неделями. Я обнаружила, что в ее действиях есть определенная последовательность. Сначала мама – такая сдержанная и все же зависимая – впадала в отчаяние. «Что же мне теперь делать, о Аллах? – стонала она. – Одной, с тремя детьми и старой женщиной на руках. Чем я заслужила такое наказание?» Мама плакала, а бабушка успокаивала ее. Я забиралась к ней на колени и пыталась утешить, но от этого мама принималась плакать еще горше. Потом она вдруг отправлялась в далекую деревню, часто вместе с одним из двоюродных братьев своего отца – торговцем, который давно продал своих верблюдов, купил грузовик и теперь возил продукты в город.
Иногда я видела, как сразу после заката она возвращалась в кузове автомобиля. Мужчины втаскивали в дом сумки с рисом, мукой, сахаром и алюминиевые банки с мелко нарезанной верблюжатиной, вымоченной в жире с финиками и чесноком. Разгрузка проходила быстро и тайно. Весь наш опыт общения с мужчинами сводился к таким моментам. Нам велели не говорить никому о еде, которая хранилась под кроватями, иначе мама и ее брат могли попасть в тюрьму.
Однажды солдаты из ужасной бригады Гуулваде пришли к нам. Это был специальный отряд Afwayne – даже хуже полиции. Мамы не было. Молодой мужчина в зеленой форме, с ружьем зашел во двор. Бабушка сидела под деревом талал. В страхе и ярости она поднялась с циновки. Ростом только чуть выше меня, в этот момент она была исполнена удивительного величия.
– Вы, низкородные! – начала она свою речь. – Ваши ружья не вернут вам утраченную честь! Вы только и можете, что пугать старых женщин и детей, чьего отца ваш трусливый хозяин посадил в тюрьму!
Бабушка ненавидела правительство.
В страхе я убежала в дом. За изгородью я заметила еще как минимум троих людей в форме. Солдат двинулся к дому, бабушка попыталась преградить ему путь. Она была намного ниже его, но выглядела очень грозно; вытянув шею, она потрясала зажатой в кулаке длинной острой иглой, которой плела циновки и корзинки.
Солдат велел ей отойти с дороги. «Трус!» – завизжала бабушка. Он толкнул ее. Она упала, но поднялась и бросилась на него с иглой. «Трус! Трус!» – шипела она. Солдат на мгновение задумался. Посмотрел на других бойцов. Я подумала, что он уйдет.
Но он толкнул бабушку сильнее. Она повалилась на спину, а этот солдат и трое других зашли в дом, перевернули в нем все и ушли.
– Сыновья гулящих! Аллах сожжет вас в аду! – закричала бабушка им вслед.
Она выглядела уставшей, и, взглянув ей в лицо, я решила пока не задавать вопросов.