Чтение онлайн

Кто–то дает мне чашку горячего сладкого чая. Я с жадностью пью, запрокидывая уже пустую, языком цепляю лимон и высасываю остатки кислого сока. Неужели это Валя догадалась? У нас не было лимона, я помню, нет, это дурачок, новый охранник, который всегда ходит в белом. Выпендривается. Белые рубашки, сколько их у него? Белые свитера, пиджаки, куртки, девки хихикают, что во всем Брянике такого тронутого не сыскать. И на наше счастье такое чмо нас охраняет. Ох, быть подставе из–за него…

Вдобавок Вадим Флексер был еврей. До этого я видела евреев только по телевизору, и в принципе, знала о них только то, что знают все: это лукавый жадный народец, который никогда не работает там, где тяжело, а норовит устроиться на теплые местечки.

Ну, меня это мало колыхало, местечко–то охранника теплым по-любому не назовешь, горячее оно, и было интересно, как этот Вадим справится с ролью нашего защитника. И в первое время — новичкам везет — подставы исчезли совершенно. Но когда–нибудь заканчивается любой фарт: нас остановил милицейский патруль.

В таких ситуациях самое нелепое — это изображать невинность.

Ушлые менты все брянские экипажи знают, а если не знают, то по рации пробьют за пять секунд. Вопрос в том, какое у них настроение. В игривом они тянут девочек на служебный перепихон, а в более деловом тянут деньги. Если же упрямиться и не давать денег, потому что ничего не нарушали, менты все равно найдут на нас управу, поскольку в нашей беспредельной стране они и есть закон.

Вадик выскочил к патрулю, отозвал старшего, пошептался с ним, и я увидела, как они засмеялись, после чего Вадим снова занял переднее сидение и мы снялись с места.

— Что, едем к ментам? — голос у Марины всегда злобный, когда ее кумарит.

— Кто сказал? — Вадим оборачивается к нам. Его карие глаза грустны, как обычно, но сухие губы улыбаются.

— Что ты им говорил? — интересуюсь я.

— Им–то? — Вадим прикурил сигарету и глубоко затянулся. — А сказал, что начальник городского СОБРа вас в баньке поджидает.

— И они поверили?

— А чего ж не поверить, если я выучил его имя-отчество с фамилией. Вполне достоверно звучит. Правда, на один раз. — Вадим снова глубоко затянулся. — Важно самому поверить в то, что говоришь, и тогда другие тоже поверят. Метод Станиславского — проверено, — он был доволен собой, а я тоже была им довольна, потому Кузьма никогда бы не додумался до такого — выучить данные ментов и нагло водить их за нос, прикрываясь их же начальством!

Вообще, у Вадима впалые щеки, а рот похож на красную трещину между длинным тонким носом и вытянутым подбородком с ямочкой. Его лицо напоминает мне помесь месяца, каким его рисуют в детских книжках и посмертный портрет Владимира Маяковского. Что касается остального, то Вадим длинный и очень худой.

— Выходите, красотки, — мы остановились у длинного дома, адрес которого сообщил клиент.

Вадим уже успел осмотреть окрестности, подняться в квартиру и вернулся к нам, чтобы объявить минутную готовность. Мы смотримся в зеркальца, добавляем последние штрихи к портрету. Каждая из нас уверена, что именно ее изображение способно забросить в седло пылкого принца из нашей общей мечты. Я вышвыриваю принца из седла. Я даю ему смачного пинка, и он кубарем катится в канаву на обочине. Клиент, бледный сорокалетний мужчина с незажженной сигаретой в зубах, выбирает не меня.

— Пидор проклятый, — матерится Марина, спускаясь по лестнице с пятого этажа.

— Хватит лаяться, — говорит Вадим. — Сама своим кумарным видом людей распугиваешь.

О проблемах Марины у нас не принято говорить. Каждый отвечает за свою жизнь, другие сами по себе. Но я месяца два не могла понять, что Марина наркоманка, а Вадим выкупил за считанные часы.

— Иди в жопу, — говорит Марина. — Я сегодня больше не работаю. Скажи — ушла к гинекологу.

— Сама набери номер и скажи, — отрезает Вадим. — А я думаю, что ты уже вообще не годишься для работы. Пора тебе профессию менять.

— Это не тебе решать, козел! — кричит Марина, выходя во двор.

— Именно мне и решать, — Вадим холоден, голос не повышает. — И прекрати орать, здесь дети.

— Да мне похер! — взвивается Марина. — Не тебе, жидяра, меня учить.

— Первое правило, — говорит Вадим, — не тронь мою нацию, получишь в морду. Правило второе: тебя учить больше некому, а если я откажусь от тебя, ты умрешь через месяц, вкатив себе вместо винта отраву. Я знаю, как это бывает. Денег на винт у тебя уже не будет, если ты перестанешь работать. Правило последнее: укороти язык, если хочешь, чтобы я тебе дал шанс.

— Мне плохо, — вздыхает Марина и приваливается к багажнику нашей «Волги».

Я подхожу ближе и смотрю немного снизу вверх в ее большие темные зрачки. В самом деле, выглядит Марина неважно, и в последнее время она почти ничего не ест.

— Тебе будет хуже, — говорит Вадим. — Ты еще можешь выбраться, но вначале ты сама должна захотеть этого. Или тебе нравится своим примером показывать другим девочкам, как не надо жить? А если ты все–таки нуждаешься в помощи, то, по крайней мере, не хами тем, кто реально может помочь.

— Да я положила на вашу помощь, — устало говорит Марина. — Я могу работать и зарабатывать. У меня еще есть время.

Вадим закуривает «LM» и тоже становится у багажника. Его белая рубашка под белой курткой безукоризненно отглажена.

— Когда ты в последний раз мыла голову? — спрашивает он. И, не дождавшись ответа, продолжает: — Маникюр ты сегодня сделала поверх старого, даже не сняв ободранный лак. Ногти на ногах у тебя, как у бомжихи, я видел, когда будил тебя на работу, и сами ноги уже с неделю небриты. Ты была очень красивая, Марина, но для нашей конторы ты уже не годишься. Следующим этапом будет вокзал или трасса. Но за те деньги тебе уже не продадут чистую соломку. Выбирай, времени у тебя, к сожалению, нет.

Я молчу, мне почему–то стыдно, хоть я держу себя в порядке и каждый день недосыпаю, чтобы успеть позаботиться о гигиене и красоте. Именно в таком порядке. В конце концов, мне только будет восемнадцать, и я нравлюсь многим не накрашенной, тогда как чистота и лоск тела — это мой вызов грязи, той, в которой я живу. К Марине я почему–то не испытываю жалости. Она все знает, но нарочно убивает себя. Если бы она попросила о помощи, я бы не отказала, но упрашивать ее полюбить наш прекрасный мир я не буду.