Чтение онлайн

— А знаешь, Леско, что я придумала… Не знаю, может, грех… Но мне сдается, ничуть не грех это…

— О чем ты, Саночка? — удивленно вскинул брови Александр. — Что еще удумала?

— Смотри! — решилась она наконец. Приблизи­лась к нему, сняла с головы легкую кику и, повернув­шись вполоборота, тряхнула волосами. Они были, как тогда, в первую их ночь, заплетены в одну тугую ко­су. — Я хочу, чтоб ты снова сам расплел мне ее.

С того вечера и повелось у них такое баловство. А когда Александр исповедовался духовнику и при­знался в этом, тот только усмехнулся в ответ и молвил с улыбкой:

— Ох и детский же грех! Впредь освобождаю вас от того, чтобы раскаиваться в нем, ибо он и не грех вовсе. Более никому о том не рассказывайте, пусть это будет ваша нежная тайна. И се хорошо, что вы еще такие де­ти. Оставайтесь таковыми как можно долее в своей жизни, ибо и Христос нам заповедовал в поступках своих детям уподобляться.

Но тихая и счастливая жизнь в милом Переяславле оказалась недолгой. Через неделю после Крещения явились послы из Новгорода. Да все какие-то невзрач­ные люди, хоть и бояре, — Падко Лущинич, Тверди-сил Климак да Василько Растрепай. Увидев их, Алек­сандр очень рассердился. Пряча глаза, они стали уго­варивать его возвратиться в Новгород и снова княжить над ними. Но он держал себя холодно и ос­тался непреклонен, а на прощанье молвил послам:

— Аще бы хоть кто-нибудь из тех, что в полки со мною ходили… Что же там Домаш, Кондрат, Миша Дюжий, иные прочие? Аль не хотят меня видеть?

— Хотят, премного хотят!

— А что ж никого от своих не прислали? Вот то-то и оно.

Не получив желаемого согласия от Александра, Падко, Твердисил и Василько отправились во Влади­мир, где находился великий князь с другими своими детьми и женой. Они просили его уговорить Алексан­дра, на что Ярослав ответил отказом и отправил в Нов­город Андрея.

Прошло совсем немного времени, и к празднику Сретенья Господня в Переяславль пришло совсем иное — великое посольство. Возглавлял его сам архи­епископ Спиридон, а с ним вместе прибыли и Домаш Твердиславич, и Сбыслав Якунович, и Миша Дюжий, и Ратибор Клуксович, и Димитрий Шептун. Только каменное сердце не умягчилось бы при виде всех их, въезжающих в отчину Александра. Даже Саночка, ко­торая поначалу принялась было уговаривать мужа не соглашаться, быстро умолкла.

И Александр вышел на мороз встречать их, низко поклонился Спиридону, испросил у него благослове­ния. А благословив князя, архиепископ вдруг сам низ­ко поклонился ему со словами:

— Именем самого Господа Христа челом бьем те­бе, Александру Ярославичу, вернуться в Новгород и быть нашим полным князем и господином, ибо ток­мо твоего имени страшатся враги — ненасытные и кровожадные посланцы папские.

— Владыко! — воскликнул Александр, едва сдер­живая слезы. — Прошу тебя не произносить более слов просьбы! Издалече завидев вас, я уже твердо ре­шил, что вернусь. И каюсь, что заставил тебя, влады­ко Спиридоне, молвить просительные слова.

— Солнце-князь! — не выдержав, воскликнул Ми­ша Дюжий. — Смерть ради тебя примем! Прости нас за наше поганое окаянство!

— Прости, Леско Славич! — заговорил и Домаш. — Каемся пред тобою, що отвергли тебя и славе твоей завидовали. Бис нас попутал, княже.

— Полно вам, — поспешил Александр принять их в свои объятия, видя, что все они горят желанием ка­яться и просить прощения, а Савва и Ратисвет готовы броситься на них с кулаками. — В канун столь велико­го праздника церковного забудем наши взаимные оби­ды и огорчения. Отпустим зло из сердец. Ибо завтра все вместе будем петь «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром».

— Слава Александру! — воскликнул в восторге тысяцкий Ратибор. — Оле тебе, Новгороде, не имеющу равного великодушия!

Александра аж подкинуло от удивления, ибо мож­но всю жизнь прожить и не услышать ничего подобно­го о Новгороде из уст новгородца. Видать, и впрямь, крепко взяли их немцы за жабры!

На другой день весело праздновали Сретенье. По­сле литургии причащались с особенным чувством, будто каждому Христос в сей день дал чуть-чуть боль­ше своей плоти и крови, видя их примирение, братскую любовь и счастье нового единения. Потом, выйдя из храма, до того радовались, что вдруг бросились вме­сте с садовниками трясти деревья, дабы побольше пло­дов было к осени, чуть стволы не поломали от усердия. Да что там — Миша Дюжий, конечно же, и сломал од­ну яблоньку, ручищи-то — шире медвежьих лап!

Отпраздновав примирение и согласие, из Перея-славля отправились во Владимир — просить у великого князя разрешения Александру вернуться в Новгород. Ярослав Всеволодович повел себя должным образом. Поначалу хмурился и как бы отказывался, говоря:

— Единожды оскорбив моего сына, и в другой раз не погнушаетесь.

Но потом, истомив послов и самого архиепископа, он все же, как и следовало ожидать, смягчился. Воз­вращение Александра в Новгород было торжествен­ным и величавым. Ни одного князя так не встречали ретивые новгородцы. От самых берегов Меты выстрои­лись радостные горожане с дарами и приношениями, а некоторые — с хоругвями. У врат Городища князь сошел с коня, архиепископ вышел из своей санной по­возки, и они рука об руку друг с другом шли дальше пешие под восторженные крики встречающих. Здесь им под ноги бросили связанных крамольников, о кото­рых было произведено дознание и выяснилось, что они получали золото и серебро от немцев. Новый посадник спросил Александра:

— Дозволишь ли, светлый княже, казнить их се­годня же лютой казнью за их гнусную измену?

— А сколько их таковых схвачено? — спросил Александр.

— Более ста, — был ответ.

— И всех казнить хотите?

— Всих!

Отдавать жестокий приказ было трудно, но Алек­сандр прекрасно понимал, что совсем никого не каз­нить нельзя. Вот они стояли перед ним на коленях в снегу, связанные, с отчаянием в лицах, жалкие… Но это были изменники, желавшие немецкой власти. И он вдруг четко осознал, что они хуже и папежников, и Батыевой саранчи. Пришедшие с востока сыроядцы были и нехристь, и нерусь. Они не знали Христовой правды, не ведали света Крещения. И ходили слухи, что даже в отношениях друг с другом они не знали до­бра и ласки. Чего же можно было ждать от такого гру­бого племени! Немцы называли себя христианами, хо­тя исказили Христову истину и поступали, как нехри­сти. Но что и с них взять — нерусь!

Но вот изменники заслуживали большей ненависти, чем немцы и язычники Батыя, потому что они-то были русскими, их вскормили русские матери, напитавшие их любовью и лаской; они были православными, кре­щенными в нашей русской церкви, они ходили к испо­веди и святому причастию, но при этом смогли пойти на такое предательство. А стало быть, они — нелюдь!

И сделавшись каменным, Александр промолвил:

— Андрея Чернаша, Романа Брудько и Евстратия Жидиславича… Этих трех бояр-изменников предать повешению. Остальных крамольников бить по двад­цать раз плетью и после этого оставить в узилищах до того дня и часа, когда не останется немцев на землях