Нежелательные элементы
Шрифт:
— Нет, профессор, — ответил тот, глядя на столбик красной жидкости в венозном манометре.
На диаграмме ритм миокарда шел чистой линией, зубцы «QRS» показывали устойчивые сто двадцать два удара в минуту. Водитель ритма не способен менять скорость в зависимости от требований организма. Деон поборол искушение дотронуться до рукоятки прибора, просто чтобы посмотреть, что получится. Он знал — это ничего не даст.
— Ну, хорошо. Я еду домой. В палатах все в порядке?
— Только малыш Маньяни, сэр.
— Маньяни? — Деон, сдвинув брови, посмотрел на дежурного врача. Ах, да. Ну Конечно. Маленький африканец из Транскея. Врожденный порок. Операция на прошлой неделе. Обходное шунтирование; и малыш отлично ее перенес. Он видел мальчика сегодня на утреннем обходе. Шумы вверху слева, как полагается. — Да, я знаю. Так что с ним?
— Полчаса назад, сэр, звонила палатная сестра. Ребенок был беспокоен, и она спрашивала, не дать ли ему морфия.
— Ну, ну?
Деон требовал от персонала четкости и краткости. Но краткость Мулмену явно не давалась.
— Я подумал, что лучше мне посмотреть самому, — мямлил дежурный врач. — И оказалось, число дыханий постоянно увеличивается. Циркуляция стала хуже, чем утром, и мочился он всего два раза.
Деону надоел этот бесконечный анамнез, и он пошел к двери, пока Мулмен еще говорил.
— Идемте взглянем на него, — обернулся он с порога.
Маленькому Маньяни стало заметно хуже. Дыхание — шестьдесят в минуту, пульс — сто шестьдесят. Он был холодным, и синюшный цвет проступал отчетливей, чем утром.
Деон взял у Мулмена стетоскоп и послушал легкие. Большой участок не прослушивался, в основании правого — бронхиальные хрипы. По меньшей мере половина этого легкого спалась.
— По-видимому, коллапс средней и нижней долей — ателектаз. — Он начал отдавать распоряжения. — Отправьте назад в послеоперационную палату. Рентген грудной клетки. Капельницу. Введите отсос в трахею, чтобы привести легкие в порядок, на ночь — кислород. Я — дома. Когда будет готов снимок, позвоните.
Он чувствовал, как в нем нарастает нервное напряжение, и обрадовался — он знал это чувство и привык черпать в нем поддержку. Прилив энергии, остроту восприятия, подстегивающие мысли и все реакции. Он ощущал это пробуждение всех своих сил и был доволен, потому что оно становилось само собой разумеющимся и о нем можно было забыть.
Содержание кислорода в крови должно быть очень низко, особенно если половина правого легкого не работает. Возможно, недостаточная физиотерапия. Палаты «для небелых» всегда полны, так что иногда приходится ставить дополнительные кровати, а персонала хронически не хватает. Самое лучшее для малыша — вернуть его в послеоперационную палату. Дети дают один-единственный шанс. И если его упустишь, пеняй на себя.
Ему вспомнился эпизод из собственного детства. Отец устроил огород у дамбы. Деон раз в день с наступлением вечерней прохлады должен был пускать воду из канала на грядки. Они были разделены бороздами и невысокими земляными валиками. Иногда одну грядку надо было поливать, а другую — нет. Например, фасоль еще не проросла, и смоченная водой земля запеклась бы потом в корку, которую уже не пробьют никакие ростки. Обычно все обходилось благополучно, но иной раз он, задумавшись, замечал, что в защитном валике появлялась промоина, только когда за ной уже разливалась зловещая лужа. Он кидался с лопатой засыпать брешь, но земля растекалась жидкой грязью. А тем временем возникала новая промоина — сухие комья расползались под неумолимым натиском воды. Он метался от одной промоины к другой, торопливо подцеплял землю лопатой, чувствуя, что поток вот-вот разольется по грядкам, и в отчаяния думал о том, что скажет отец, когда увидит залитую грядку с фасолью.
Теперь ему также случалось испытывать это щемящее чувство, когда что-то не было вовремя устранено и он, отступая на новые позиции, всякий раз обнаруживал, что и их вот-вот придется сдать. И наконец, ты уже ничего больше не можешь сделать. Все валы рушатся, уступая силе разлива воды. Ты борешься до конца. Но все равно наступает момент, когда понимаешь: как бы ты ни старался, потоп смоет жизнь, которую ты пытаешься отстоять.
Он нашел Элизабет в спальне. Шторы была задернуты, в она лежала в полумраке, глядя широко раскрытыми глазами в потолок.
Он сделал вид, что не замечает сигналов опасности.
— Эй-эй! — Он снял пиджак, повесил, его в шкаф. — Ну и денек выдался! Все шло не так.
— Я очень-очень тебе сочувствую, — сказала она глухо.
Он повернулся, продолжая развязывать галстук, и поглядел на нее.
— Можно бы обойтись и без иронии, тебе не кажется?
Она сердито фыркнула.
— Ирония! Как будто ты способен заметить, с иронией я говорю или нет. И вообще что я с тобой говорю. Ты давно уже меня не слышишь!
— Слушай, что все это значит?
Элизабет поднялась на локте.
— Может быть, тебе будет интересно узнать: твоя дочь вернулась домой в сопровождении полицейских.
— Полицейских?
— Вот именно. Но ты, разумеется, настолько занят, что до собственных детей тебе дела нет.
— Но почему?
— Она танцевала на Гринмаркет-сквер и сама себе подпевала.
— Они предъявили ей какое-нибудь обвинение?
— Тебя бы это, конечно, устроило?
— Не говори глупостей. Ей предъявили обвинение?
— Какой-то сержант пожалел ее и выспросил у нее адрес.
— Слава богу. Она… это наркотики?
— Что же еще?
Он подергал полуразвязанный галстук.
— Не понимаю, что творится с девочкой.
— Ты прекрасно знаешь, что с ней творится.
— О чем ты?
Она бросила на него взгляд, полный презрения, и откинулась на подушку.
Он облизал вдруг пересохшие губы.
— Нет, все-таки о чем ты?