Незримое
Шрифт:
– Ну же, ну же, ну, – поторопил Исаев и даже ногами потопал.
Седые пушистые волосы всколыхнулись в такт движениям.
– Вы делали для кого-нибудь недавно зелье забвения? – в лоб спросила я.
Исаев затряс головой:
– Не говорю о клиентах, не говорю, никогда не говорю.
– Фед…
– Никогда, никогда, никогда!
– Меня опоили вашим зельем! – выпалила я, пока он опять не перебил своими истеричными повторами.
Зельевар потрясенно замер и моргнул.
– Вырвали из моей памяти десять часов жизни, – продолжила я, шагнув ближе. – Я должна знать, зачем, Федор Геннадьевич, иначе меня убьют.
Исаев рукой нащупал за спиной стул, плюхнулся на него и закрыл глаза.
– Ну зачем он так, зачем он, зачем… Обещал ведь. Обещания надо выполнять.
– Кто он? – все-таки вмешался Ян, но зельевар, кажется, даже не заметил, что вопросы ему уже не я задаю.
– Антошка. Хороший мальчик, хороший, хороший. С внучком моим дружил, с первого класса не разлей вода. Я же не мог отказать? Не мог, не мог.
Он словно пытался убедить самого себя. И глаз так и не открыл и про нас будто бы забыл.
– Антон Беляк? – уточнил Ян.
– Антошка Беляк. Хороший.
– Никто не спорит, – проворчала я. – Он объяснил, зачем ему зелье?
– Он сначала про тебя спросил, – вдруг ошарашил нас Исаев, наконец удостоив прямым взглядом.
Вертикальные зрачки сузились до едва заметных щелок.
– В смысле, про меня?
– Не про тебя. И про тебя. То есть про брежатых в целом. Про всех, про всех, про всех, но вышло, что про тебя.
– Ничего не понимаю…
Я растерянно оглянулась на Яна, и он пожал плечами.
– Брежатого он искал. – Исаев с кряхтением поднялся. – Настоящего, говорит, дай мне настоящего-пренастоящего. Есть, спрашивает, у вас такие в городе. А я ему: как не быть, Сонечка же к нам перебралась, куда уж настоящее. А потом он сразу про зелье, дескать, дашь? Ну а как не дать, как не дать, как не дать. Я ему: не для Сонечки, надеюсь? А он: нет-нет-нет, совсем для другого дела. Ну я и подумал, и правда, кому ж в голову придет брежатому память тереть. Никому. Никому. Никому…
Словно выдохшись, он оперся руками на стол и заворожено уставился на бегущую по проводам жидкость.
– Как там Антошенька-то? – спросил отстраненно.
– Мертв, – резко ответил Ян.
– Мертв, мертв, мертв… – эхом повторил старик. – Я больше не знаю ничего, не знаю, не знаю. Все, что знал, рассказал. Веришь, Сонечка?
– Верю, Федор Геннадьевич.
Все-таки я слишком жалостливая. Вчера над судьбой Ковальчука охала, сейчас с трудом сдерживала слезы при виде расстроенного Исаева…
– И что значит «настоящий брежатый»?
– То и значит, что настоящий. Тебе лучше знать, лучше, лучше… – Он быстрым движением вытер скатившуюся на морщинистую щеку слезу и взмахнул рукой: – Идите уже, идите, идите. Работы много…
Ян открыл было рот, но я предостерегающе покачала головой. Если сейчас начать давить, Исаев взорвется, и мы уже ни одного внятного слова не получим. Стала я как-то свидетелем подобной сцены – потом долго пыталась развидеть. Неспроста одарила его природа наследством Изгоев – рогами да глазами драконьими – ох, неспроста.
– До свидания, Федор Геннадьевич, – тихонько попрощалась я и, не дожидаясь ответа, потянула поручика на выход.
* * *
– Мы могли бы его дожать, – ворчал Ян, пока мы спускались по лестнице. – Что еще за брежатые? Это что-то из древнеславянского? Звучит странно.
Видимо, услышав мой вопрос про «настоящих брежатых», он решил, что я тоже не поняла, о чем говорит ополоумевший зельевар. Но я поняла. По крайней мере, ту часть, что касалась нашей братии.
А вот тема истинности как-то раньше при мне не всплывала. Это что же, получается, есть еще и ненастоящие? И почему из целого полка ярославских брежатых Исаев указал Беляку именно на меня? Только ли в личном знакомстве дело? Сомневаюсь. Да в эту квартиру все наши хоть раз да попадали, и дружбу со старым чертом, как его называют высшие, водили многие.
В общем, с каждым днем дело становилось все мутнее. И шагала я по ступенькам молча, не испытывая ни малейшего желания рассказывать Яну, кто я такая на самом деле – нифига не практикантка, а девочка на побегушках управления. Если надо подглядеть да подслушать – это ко мне.
Самой противно, а уж каково будет ему такое услышать?
– Ну хоть подтвердили, что память мне стер сам Беляк, – заметила я, меняя тему. – Теперь надо просто узнать, зачем он приперся в город и чем тут занимался все это время.
– Да уж, – фыркнул Ян, – проще некуда.
– Да ладно, мы же… – Вместе со словами изо рта вырвалось облачко пара, и я, осекшись, замерла.
Мы, конечно, уже вышли на улицу, и погода в то утро не особо радовала теплом и солнышком, но, по мне, так было рановато для морозного дыхания с отчетливым запахом снега.
– Ты чего? – опомнился Ян, успевший отойти от меня на несколько шагов.
– Не шевелись, – одними губами произнесла я, неотрывно глядя ему за спину.
Столп света, выстреливший в небеса словно луч гигантского прожектора, переливался всеми оттенками красного. И где-то там, в глубине, в самом сердце этого алого сияния, угадывался размытый силуэт, чем-то похожий на человеческий.
Парализованная ужасом, не в силах ни вскрикнуть, ни шелохнуться, ни даже закрыть глаза, я смотрела на неестественно длинные и тонкие руки, что тянулись из потустороннего марева прямо к Яну, и чувствовала, как падающие из глаз слезы льдинками застывают на щеках.
Черты существа в столпе с каждым мигом становились все отчетливее: вскоре я уже видела крючковатый нос, темные провалы глаз и пятно рта, что разверзлось в безмолвном крике.
Наверное, то было отражение моего собственного лица.