Шрифт:
Глава 1
— Хельги, дурень ты. И я с тобой дурнем стал. Ворогу, да в пасть лезем. Ныне в словенских* весях сам знаешь чего. Людей Хороброго* стращать идем? Чего молчишь, бедовый? Погибели ищем? — крепкий бородатый мужик прищурился, выспрашивал.
— Ты сам в мой десяток подался, чего ж теперь спохватился? Оставался бы в Новограде, да в теплой клети. Молодуху какую сыскал, она б согрела тебя, — Хельги оправил тяжелую варяжскую* опояску и крепко ухватил поводья: шли верхами от княжьего городища вдоль Волхова уж не один день.
— Постыло, невесело. Не хочу помирать в дому, лучше уж при тебе, полоумный, в чистом поле, да с мечом в руке! — Звяга стукнул по колену кулаком, какой виделся не меньше дитячьей головы.
От его окрика тяжелый коняга пряднул ушами и заплясал под дядькой. Звяга принялся ругаться, с того и лошадь его приземистая заметалась, едва не уронив седока в дорожную грязь, жирную и обильную после весенних дождей.
— Дядька, ты глотку-то не рви, — Хельги хохотнул. — Про тебя я все знаю, с того и взял с собой. Звяга, наказ у меня от полусотника по словенским землям прогуляться. Вызнать, как привечают дружинных Рарога*.
— А чего молчал? — Звяга почесал в бороде. — Добро, прогуляемся. Полотно уж соткано, где головы сложим, то уж давно известно. Гляди веселей, Хельги Тихий.
— А когда было иначе? — Хельги подмигнул, улыбнулся широко да белозубо, а миг спустя, прищурился, увидав вдалеке развилку, какую помнил уж десяток зим.
— Ты что? — дядька унялся и глядел теперь на Хельги боязливо. — Что с рожей-то? Опять девчонка та? Раска? А я знал, знал, что не просто так тебя понесло к словенам! Олежка*, сколь знаю тебя, а ты всё о ней. Ты ж, дурень, не ведаешь, жива ли она! А ну как муж свел в другую весь? Что лупишься? Ей сколь зим-то?
— Ныне уж… — Хельги задумался, пригладил низко соскобленную бороду, — семнадцать… Мне двадцать первая пошла, а Раска тремя зимами младше.
— Тому уж десяток зим, Олег, — дядька голосом понежнел. — Вспомнит ли тебя? Встретила семилеткой сопливой, а стала девкой. У дитяти-то память коротка, а у девки — тем паче.
— Не вспомнит, так и пусть, — Хельги свел брови к переносью. — Я зарок ей дал, я его сдержу. Звяга, она живь мою спасла. Через нее не ушел по мосту в навь*, через нее и в Ладогу* попал.
— Будет тебе, — Звяга засопел. — На драккар варяжский тебя Ивар посадил, сжалился. Помнишь, нет ли?
— Все помню, дядька, — Хельги нахмурился, с того взгляд его стал сизым, да с изморозью.
— Помнит он, — Звяга управился со своей лошаденкой и повел ее вровень с Хельги. — Сколь зим, а все не обскажешь, что за Раска такая. Всякий раз ее поминаешь в огневице. Чем зацепила тебя малая?
Хельги махнул рукой на докучливого Звягу и отвернулся. Молчал, оглядывался то на лесок хилый, то на воев своих, каких взял в дорогу. За спиной Хельги Тихого стояли три десятка русов, но ныне вел с собой не боле половины. Оно и верно, к чему пугать словен большим-то войском, да на их землице?
Дело у Хельги непростое: глянуть как примут веси варяжского руса, как посмотрят, и что прокричат вослед. Словенские завсегда стояли за Водима Хороброго, от северян носы воротили. С того и бодались всякий раз с пришлыми варягами, да поминали дурным словом нового князя с Рарогом на доспехе.
Промеж всего, у Хельги и иное на уме было, да такое, к какому шел долгонько, для какого последний десяток зим не жалел ни живота, ни рук, ни меча, ни топорика. Сколь щитов развалил, сколь друзей предал огню — не счесть, но вернулся туда, где крепенько засел его обидчик. Хельги знал, что вскоре ворог его даст ответ за все: за матушку посеченную, за отца, повешенного на березе, за братьев и сестрицу, сгоревших заживо в родном дому.
Хельги обиды не нянькал, ярость в себе взвивал, ту, которую дарит Перун Златоусый — злую, долгую, такую, какой позабыть нельзя, да просто так из головы не выкинуть. С того и носил парень на своей руке не руну варяжскую, а птицу Рарога — огневую, крылатую. И ни на миг не забывал, что словенин, пусть и под щитом князя Рюрика.
— Чего притих? Ты, Олег, нынче сам не свой, — ворчал Звяга. — Про Раску-то обскажи!
И снова Хельги промолчал, зная, что такого не обскажешь.
В страшный день, десять зим тому, Олег лишился и родни, и дома, а с ними и всей веси, какая была под рукой отца. Светлые боги сберегли его живь, но оставили одного в морозную ночь, да в сугробах в тонкой рубахе, прожженных портах и поршнях* без завязок. Хельги по сей день не ведал, как смог пройти через лес, добраться до малой веси, да привалиться к заборцу хлипкому, не осилив десятка аршин до ворот незнакомого подворья. Сидел на снегу, поминал Златоусого, просил живи для себя, чтоб стать сильным и наказать ворога, кровь его увидеть на своих руках, тем и унять горе тех, кто до времени ушел за Калинов мост. Просил удали, а получил девчонку махонькую с ясными глазами.
Хельги вспомнилась и рубашонка ее, и потертый кожух*, и косица — толстенькая, долгая — и светлые глаза. А еще голос — тоненький, писклявый, но сердитый.
— Чего расселся? — она подошла к невысокому заборцу. — Живой, нет ли?
— Живой, — прошептал и голову опустил, будто сил лишился.
Через миг услыхал рядом шажки легкие да хруст снеговой:
— Озяб? Почто в зиму-то телешом? — девчонка присела рядом с ним, заглянула в глаза. — Ты откуда, чьих?
Хельги подумал тогда, что уже ничьих. Ни семейства, ни дома, ни родни: ватага Буеслава Петеля вырезала весь подчистую. С того и засопел слезливо. Иным разом не стал бы при девчонке-соплюхе позориться, но горе подломило: нынче всего рода лишился.
— Сирота? — ее глаза распахнулись на всю ширь, а в них будто и небо чистое, и ветер вольный. Тогда и понял Хельги, что девчонка шальная, бедовая.
— Как звать-то тебя? — она тронула его плечо ладошкой.
— Олег… — раздумал малый миг, но не смолчал: — Из Шелепов.
— Велес Премудрый! — девчонка ахнула и прижала ладони к щекам. — Дядька Ждан обсказывал нынче, что Шелеповскую весь спалили. Твоя, нет ли?
— Моя, — вздрогнул и привалился тяжко к заборцу.
— Ой, мамоньки! — девчонка всплеснула руками и подалась к нему. — Вставай, вставай, сердешный! Сведу тебя в клетушку, там стенка-то теплая, угреешься.
Хельги невесело ухмыльнулся, вспоминая, как послушно потащился за девчонкой, как тяжко шагал, как ныли и противились озябшие ноги.
У малой неприметной дверцы Хельги опомнился:
— Как звать тебя? Куда ведешь?
— Раска я, Раска Строк. Приживалкой на подворье по сиротству, — она крепенько подтолкнула его в спину. — В уголку прячься и сиди тихонько. Тётька Любава увидит, ухи открутит.
Раска усадила парнишку на тюки с мягкой рухлядью, накинула на него старый потертый кожух: