Чтение онлайн

В Шуази-ле-Руа Но жила с матерью и тем мотоциклистом, в трехкомнатной квартире в центре города. Мотоциклист уходил рано утром и приходил поздно вечером. Он ездил по фирмам и продавал замки, стальные двери и сигнализационные устройства. У него имелась служебная машина, он носил шикарные костюмы и золотой браслет на запястье. И сейчас, через столько лет, Но прекрасно его помнит и легко узнает при встрече. Он был добрым. Дарил ей подарки, интересовался школьными успехами, учил кататься на велосипеде. И он часто ругался из-за нее с матерью. Сюзанн кормила Но на кухне, как собаке бросала ей кусок на тарелку, выходила и плотно закрывала за собой дверь. Спустя четверть часа возвращалась, орала, если Но еще не закончила есть. Чтобы скоротать время, Но смотрела на настенные часы, следила глазами за минутной стрелкой. Она старалась быть незаметной, мыла посуду, убиралась, ходила в магазин, часами сидела в своей комнате, в тишине. Когда же мотоциклист играл с ней, мать сердилась. Скандалы случались все чаще, сквозь стену Но слышала крики матери, та жаловалась, что он возвращается поздно, подозревала, что у него есть любовница. Иногда Но понимала, что говорят о ней, мотоциклист упрекал мать в том, что она совсем не занимается дочерью, он говорил — тебе на нее наплевать, мать плакала. Мотоциклист возвращался все позже, мать металась по квартире как раненый зверь, Но наблюдала за ней в приоткрытую дверь, ей хотелось обнять мать, утешить, приласкать, попросить у нее прощения. Один раз она даже подошла к ней, но мать оттолкнула ее с такой силой, что Но, падая, рассекла себе бровь об угол стола, шрам виден до сих пор.

Через год мотоциклист ушел. Как-то вечером, вернувшись с работы, он поиграл с Но, уложил ее, рассказал сказку. А ночью Но услышала шум, поднялась посмотреть и застала его в прихожей, с большой дорожной сумкой, в длинном сером пальто. Он поставил сумку на пол, чтобы погладить девочку по голове. А потом вышел и тихо закрыл за собой дверь.

Через несколько дней к ним пришли из соцслужбы. Задавали Но всякие вопросы, потом говорили с ее учительницей, с соседями, под конец сказали, что придут еще. Сейчас Но уже не помнит, начала ли ее мать пить до ухода мужчины или сразу после. Она покупала пиво упаковками по восемь банок, и столовое вино в бутылках, которыми доверху заполняла тележку в супермаркете. Когда мать возвращалась, Но помогала поднять это все по лестнице. Мать устроилась работать кассиршей в ближайшем магазине, ходила на работу пешком и, вернувшись с работы, сразу начинала пить. Вечерами она одетой засыпала перед телевизором, Но выключала его, накрывала мать пледом, снимала с нее обувь.

Позже они переехали в Иври, где ее мать живет до сих пор. Вскоре она потеряла работу. Частенько Но оставалась дома, вместо того чтобы идти в школу, помогала матери встать, прибраться, готовила ей еду. Мать не разговаривала с ней, лишь жестами приказывала принести то или это, кивала или отрицательно трясла головой и ни разу не поблагодарила. В школе Но была всегда одна, во дворе пряталась за деревья, избегала сверстников, уроки не готовила. В классе она никогда не поднимала руку, а если ее вызывали, то просто молчала. Однажды она пришла в школу с разбитой губой и синяками по всему телу. А в другой раз дома упала с лестницы и сломала два пальца, но мать даже не обратила внимания. Тогда-то сотрудница соцслужбы срочно позвонила в DDASS. [12]

В двенадцать лет Но поместили в приемную семью. Мсье и мадам Ланглуа владели станцией техобслуживания у одной из центральных магистралей департамента, на въезде в Коломбель. Они жили в новом доме, имели две машины, домашний кинотеатр и кухонную технику последнего поколения. Прежде чем перейти к основному, Но всегда подробно описывает такого рода детали. Они вырастили троих детей, которые уже жили отдельно, и предложили свои услуги в качестве приемных родителей. [13] Они были добрыми, и Но прожила у них несколько лет, раз в месяц ее навещал дед. Мсье и мадам Ланглуа покупали для нее все необходимое, давали карманные деньги, переживали, что она плохо учится. Когда Но перешла в восьмой класс, она начала курить, связалась с местной шпаной, начала возвращаться за полночь, вечерами допоздна торчала перед телевизором, отказываясь ложиться спать. Ночь вызывала у нее страх.

Потом она начала убегать. После нескольких побегов ее отправили в интернат. Дед продолжал навещать ее, иногда она проводила у него на ферме несколько дней. В интернате Но познакомилась с Лоисом. Он был немногим старше ее и пользовался успехом у девочек. По вечерам после занятий они играли в карты, рассказывали друг другу о своем житье-бытье, а ночью забирались на высокую стену ограды, чтобы считать падающие звезды. Там же она познакомилась с Женевьевой, той самой, что теперь работает в «Ашане», они подружились. Родители Женевьевы погибли в пожаре несколько месяцев назад, у нее случались истерики прямо в классе, она била стекла, и в тот период никто не решался к ней подойти. Ее прозвали «дикарка», она могла сорвать занавески с окон и изорвать их в мелкие клочья. Раз в две недели, по выходным, Женевьева ездила к дедушке и бабушке, под Сан-Пьер-сюр-Див. Пару раз она брала Но с собой, они садились в поезд, бабушка Женевьевы встречала их на вокзале. Их дом Но очень нравился, его белые стены, высокие потолки. Там она чувствовала себя в безопасности.

В Женевьеве жила ярость. Вернее, яростная воля выкарабкаться. Так говорит Но. Когда Женевьева перестала крушить все вокруг и биться головой об стену, она прекрасно сдала экзамены, получила аттестат и уехала в Париж. А Но снова начала убегать.

Раздался звук отпираемой двери — вернулся отец, и Но замолчала на полуслове. Разговаривая с мамой, она очень следит за речью, не ругается. Я наблюдаю за мамой, как она отвечает Но. В восемнадцать лет ты уже взрослый человек, это легко понять по тому, как к тебе обращаются взрослые, с уважением, сохраняя дистанцию, совсем не так, как они говорят с ребенком, дело не только в содержании, но в самой форме — они на равных. Именно так мама разговаривает с Но, этим особенным тоном, признаюсь, меня это задевает, будто маленькие иголочки впиваются мне в сердце.

Когда мне было три или четыре года, я думала, что существует обратный отсчет возраста. То есть я становлюсь старше, а мои родители — младше. Я представляла, как стою посреди гостиной, грозно воздев указательный палец, и строгим голосом вещаю: «На сегодня хватит, вы достаточно съели шоколадной пасты».

По воскресеньям я занимаюсь домашними опытами: что происходит с разными сортами хлеба (багет, мягкий белый, венский, зерновой) в тостере, включенном на максимальную мощность; за какое время испаряется след от обуви на влажном полу, а за какое — след дыхания на зеркале; насколько резинка для волос прочнее (или наоборот) хозяйственной резинки; степень летучести хлопьев «Несквик» по сравнению с молотым кофе и т. д. Дотошный анализ и точные выводы тщательно записываются в специальную тетрадь. Теперь с нами Но, и нужно заботиться и о ней — тоже своего рода опыт, только гораздо более сложного уровня, опыт великого противостояния судьбе.

Вернувшись, Но первым делом заходит ко мне в комнату. Ложится на пол, забрасывает ноги на стул, руки за голову, и мы рассказываем друг другу массу всякой чепухи, я обожаю эти моменты, время тихо утекает сквозь пальцы, без скуки, без происшествий, только покой и присутствие рядом, жизнь «здесь и сейчас». Но засыпает меня вопросами об одноклассниках — как была одета Аксель, что получила Леа, как Лукас справился с заданием, она знает по именам почти всех в классе и жадно впитывает новости, будто смотрит сериал. Иногда мне приходит в голову, что, может, ей не хватает школы, общения, ну и всего прочего, может, ей тоже хотелось бы бегать в шортах по школьному спортзалу, давиться заливным из языка в столовой, пинать ногами автомат, чтобы получить банку колы. Порой она вдруг просит меня выйти с ней на улицу, будто внезапно ей не хватает воздуха или ей срочно нужно оказаться на воле, тогда мы спускаемся и развлекаемся — кто дальше пройдет по бордюру, изображая канатоходца, прыгаем в классики. Я никогда бы не поверила, что в ее возрасте можно так веселиться, Но с нескрываемым удовольствием поддерживает все мои затеи, принимает любой вызов и почти всегда выигрывает. Как-то вечером мы просто сидели на скамейке, было очень тепло для января, мы считали, сколько женщин носит сапоги (просто какая-то эпидемия, учитывая, что в сапогах нет никакой нужды) и сколько мимо нас проходит бульдогов на поводке (тоже дань моде).

В компании Но никакая идея не кажется абсурдной или глупой. Она никогда не воскликнет: «Ну что за бред!» — она во всем следует за мной. Вместе со мной Но рыскала по хозяйственному в поисках бельевой веревки — я собиралась развесить в своей комнате листки с результатами моих опытов; вместе со мной собирала старые билетики метро (мне вздумалось проанализировать номера и понять, как контролер различает использованный билет и неиспользованный); помогала мне, когда в ванной я ставила эксперимент по проницаемости пластиковых бутылок из-под сока. Вначале ей нравилось играть в ассистентку, быстро подавать мне ножницы, пинцеты, пустую тару, теперь же она участвует на равных, генерирует собственные идеи и находит решения.

Я вижу, что на работе у нее не все гладко, но она не любит об этом распространяться. Может, когда у нее наберется стаж, она найдет работу получше. А пока Но каждое утро еще затемно убегает на работу, а вернувшись, не расстается со мной.

На благотворительном базаре Но купила себе одежды — коротенькую ярко-красную юбку и две пары обтягивающих брюк. Мама отдала ей пару свитеров, они у Но любимые, она почему-то хотела во что бы то ни стало сохранить свою старую куртку; мама снесла куртку в чистку, но пятна все равно остались. В социальной службе Но попыталась еще раз узнать насчет жилья, да с ее зарплатой рассчитывать особенно не на что. Единственное, на что можно надеяться, — получить место в Центре социальной адаптации, где позволяют жить дольше, чем в муниципальном приюте.