Ночь полководца
Шрифт:
«Я должен выслушать… должен…» — твердил он себе.
И хотя лицо его, большое, угловатое, с седой щетинкой надо лбом, почти не изменилось, — отчаяние его было безграничным, так как он перестал слышать… Лейтенант отступил на полшага, выпрямился, и командующий понял, что офицер действительно замолчал. Надо было что-то ответить ему, но генералу так и осталось неизвестным донесение Богданова.
— Да… И что же? — проговорил он громко, потому что дольше безмолвствовать было нельзя.
Услышав свои собственные слова, он обрадовался… Но он заметил растерянность на лице докладывавшего ему офицера и пристальный, сумрачный взгляд Волошина. Поэтому он еще раз попытался убедить свидетелей своей слабости в том, что ничего особенного не произошло.
— Дайте мне… карту… — попросил он.
Держась одной рукой за ящичек телефона, Рябинин разостлал на одеяле шумящую бумагу. Пальцы его, утолщенные на концах, как у людей физического труда, мелко дрожали. И Волошин отвернулся, чтобы не видеть этого.
— Так… так… — повторял генерал, стараясь выиграть время…
«Что же случилось у Богданова?» — думал он, сосредоточенно глядя на карту… Прошла минута, две, три, а он все молчал, силясь скрыть от других свое несчастье.
Волошин шепотом приказал адъютанту увести офицера, потом наклонился к Рябинину.
— Отдохните, Сергей Антонович… Отдохните, дорогой!.. — проговорил он с неловкой ласковостью. — Дайте мне карту… Устали вы…
— Как, уже?.. — слабо спросил генерал. Плохо поняв слова Волошина, он почувствовал, что все самое страшное сейчас совершилось.
— Лежите, я пришлю врачей, — сказал комиссар.
«Что у Богданова? Неужели не прошел?» — хотел спросить генерал, но не успел — комиссар прикрыл уже за собой дверь.
Рябинин повалился на подушки и в первый раз застонал — коротко, негромко, как будто страдания его ждали часа, когда, наконец, он сдаст командование…
13
Маша Рыжова дождалась генерала Юрьева в коридоре школы. Профессор шел в операционную, и раненые приподнимались ему навстречу; десятки глаз провожали его легкую фигурку. Маша выступила вперед и, стукнув подкованными сапогами, замерла, потом вздохнула.
— Товарищ генерал-майор, разрешите… — неожиданно прозвучал и оборвался ее высокий, певучий голос.
— Да… — негромко сказал Юрьев.
Слабо порозовев, не сводя с профессора глаз, девушка попросила осмотреть старшего лейтенанта Горбунова.
— Почему вы ко мне обращаетесь? — без раздражения, но сухо спросил генерал.
— Я уж ко всем обращалась… — тоскливо призналась Маша.
— И что же?
— Говорят, ничем нельзя помочь… Я просила вам его показать… Говорят — не надо.
— Что же я могу сделать?.. — спросил, не повышая голоса, профессор.
Маша не ответила, растерянно глядя на него.
— Идите к себе, Рыжова, — хмуро приказал врач, сопровождавший Юрьева, молодой, с черными полубачками.
— Сейчас… — пролепетала девушка, но не шевельнулась.
И так как Юрьев не мог пройти, пока она загораживала дорогу, он осведомился у врача:
— Что с ним такое, с Горбуновым?
Он слегка пожал плечами, выслушав ответ, и девушка ахнула.
— Можно еще помочь, можно!.. — заклиная, проговорила она, и генерал неожиданно улыбнулся. — Горбунов людей в атаку поднимал… Его из-за симулянта ранило…
— Кто он вам, этот старший лейтенант? — полюбопытствовал Юрьев.
— Никто, — поспешно сказала Маша.
— Ваше бескорыстие делает вам честь…
Глаза Маши наполнились слезами, от чего как будто осветились изнутри. Юрьев с удовольствием смотрел теперь на нее.
— Как вас зовут, великодушная девушка? — спросил он.
— Машей звали…
— Звали? А теперь?..
— Сестра, сестричка… — задрожавшим голосом ответила она.
— Не везет мне сегодня у вас, — пожаловался Юрьев врачу. — Как же нам быть с Горбуновым?
— Мы полагали, что уже бесполезно показывать его вам, — пояснил молодой хирург.
Юрьев промолчал, почувствовав себя задетым. После неудачи, постигшей его утром, он был особенно чувствителен ко всему, что, может быть, намекало на нее.
— Товарищ генерал-майор!.. — только и сумела вымолвить Маша, подавшись к профессору.
— Хорошо, — сказал он, любуясь девушкой. — Покажите мне вашего «никто».
— Сейчас! — крикнула Маша.
Однако только к полудню удалось ей проводить Горбунова в операционную. В открытые двери Маша еще раз увидела Юрьева, которому сестра надевала перчатки. Потом двери закрылись, и девушка ощутила внезапное бессилие. До последней минуты она деятельно боролась за Горбунова, теперь он находился уже за пределами ее забот.
«Только бы Юрьев не отказался оперировать, только бы не отказался…» — повторяла Маша мысленно одно и то же, глядя на сомкнутые створки белых дверей.
Она видела трещинки пересохшей масляной краски, ровные складки марлевой занавески за остекленным верхом, зеленое пятнышко медной окиси на дверной ручке. «Почистить надо ее, песком протереть…» — мелькнуло неожиданно в голове девушки. Но казалось, — это подумала не Маша, а кто-то другой, — сама она испуганно ждала, что ручка повернется и Горбунова понесут обратно.
Когда истекло время, достаточное для того, чтобы операция началась, Машу охватил новый страх. Ибо до этого часа она не могла не верить в какое-то счастливое изменение обстоятельств, — приезд Юрьева оправдал ее ожидания. Но если и теперь, именно теперь, не последует чуда, на что еще можно было надеяться? Из-за дверей не доносилось никакого шума, и эта тишина была такой, что девушке хотелось зажать уши. Не в силах больше прислушиваться, она начала ходить по коридору. В глубине его виднелись люди, — раненые сидели и лежали вдоль стен, сновали санитары в халатах.