Ночь внутри
Шрифт:
По комнате бродил озноб. С улицы подполз к окну сугроб, привалился к стеклу. Торопливые зимние сумерки спускались с неба, мешались с метелью в близорукие белесые потемки. Николай включил свет (что такое электричество?
– видится бестолковая толкотня пузатенькой мелочи); в оцепенелом от холода воздухе вспыхнула лампочка, и в дверь тотчас постучали. Стук был знакомый - четыре звука-близнеца, похожие на бег палки по забору. Дверь приоткрылась, и в проем, шелестя разношенными тапками, проник упитанный, абрикосово-румяный Роман Ильич. Перед собой он осторожно держал холщовую хозяйственную сумку и электрический рефлектор.
Месяца два назад Серпокрыл впервые явился к Николаю самозваным гостем. Причиной прихода он объявил трехсотлетний юбилей Антуана Ватто, которого называл то гуманистом-просветителем, то обитателем мансарды (после он еще не раз пользовался отрывным календарем, чтобы подвести незыблемый фундамент под стеклянный перезвон в своей сумке). Почему Роман Ильич -добродушный краснобай, энциклопедия Мельны - полюбил навещать Николая, пить с ним водку и сверкать ясным даром уездного Бояна? Сперва Николай объяснял это тягой к новому человеку, потом - своим умением слушать другого, не сводя разговор на личные печали, потом привык и обходился без объяснений - по закону привычки люди не интересуются причинами обыденного.
Николай ВТОРУШИН
Он подносит сумку к столу, сдвигает книги в сторону, достает водку и аккуратный бумажный сверток с закуской. Закуска - всегда своя. Разворачивает сверток: картошка, хлеб, вареные яйца. Этим он говорит мне: от тебя не требуется хлопот, я обо всем позаботился - от тебя только требуется на время стать ухом, чтобы слушать. Порядок ритуала прост и неизменен, как колесо. Но он не набивает оскомину - всякий раз неизвестно, куда колесо вильнет: на какой странице раскроется уездная летопись? чью судьбу явит на свет из своего дремучего омута? Я выхожу на кухню, отворачиваю кран - с ватной глухотой вспыхивает водогрей. Метель выдувает из печной трубы тоскливую песню... Мою три стакана, набираю в литровую банку холодной воды (студенческая привычка - при постоянном отсутствии закуски водку обыкновенно запивали водой), а когда возвращаюсь в комнату, Роман Ильич уже прилаживает у стола рефлектор.
Роман СЕРПОКРЫЛ
– Заведи себе обогрев, а то остынешь до жмурика. Старуха Зотова слыхал?
– слегла. Была бабка вечная, и на тебе... Ни одна хворь ее не брала - а почему, знаешь?
Николай ВТОРУШИН
Это тоже часть ритуала. Вопрос не требует ответа. Отвечать - все равно, что объясняться с автомобильным клаксоном и надеяться, что он тебя понимает.
Роман СЕРПОКРЫЛ
– Она в желчи своей плавает, как опенок в уксусе. Кровные ее сродники давно травой могильной проросли, а она на них обиду по сей день держит. Смерть их для нее - не кара им, не возмездие. Вот если б они перед ней сперва покаялись... А объявится человек, которому она поверить захочет, и скажет он ей по глупости, что не должники они перед ней (а они и вправду не должники), тут и выльется маринад, тут и захиреет бабка в одночасье.
Николай ВТОРУШИН
Это предостережение. Оно опоздало. Вот и я вплетен в узел, - я больше не посторонний, я - вервие в узле. Серпокрыл наливает в два стакана водку (ровно на четверть - на один глоток), щурит лицо.
Роман СЕРПОКРЫЛ
– А про Мишку Зотова что тебе старуха надудела?
Николай ВТОРУШИН
– Она сказала, что его убила Рита Хайми.
– Мягкое тело Серпокрыла вздрагивает от усмешки. Он протягивает руки к рефлектору, потом возвращает их на стол и льет в третий стакан воду.
Роман СЕРПОКРЫЛ
– Ты думаешь, Мишка продырявил себе череп потому, что Рита стелилась под каждого встречного милягу? Ты этому веришь?
Николай ВТОРУШИН
– Нет, теперь совсем не верю.
– Роман Ильич запускает в меня цепкий взгляд - он не вполне понял ответ. Через миг он поднимает стакан с мерцающей росинкой на граненом боку.
Роман СЕРПОКРЫЛ
– Сначала выпьем, а потом изложу тебе повесть.
Николай ВТОРУШИН
Снаружи швыряет снега декабрь, наметает сугробы. Выдувают из труб метели языческие свои гимны, ликующие, буйные. Сказал Розанов: язычество молодость человечества. Правда. В молодости хочется радостных богов, и хочется стоять с ними вровень. Вот душа язычества: нет вражды между природой и человеком. Язычество - понимание природы чувством, образом, страстью. "Природа - гимн, где о святых - ни слова". Поют трубы о том, как испокон понимали здесь мир: о домовых и леших, о ведьмах, о сглазе и заговорах, о душах, что живут в вещах, в камнях, в деревьях. Под эти песни слагались сказы, где были: оборотень Вольга, Соловей, Змеи, Иваны с умными зверьми; где ветры были Стрибожьей родней, а солнце и любовь - золотым Ярилой. А теперь здесь рассказывают о Зотовых. Пока я думаю, Серпокрыл успевает выпить, вытереть ладонью губы и закусить.
Роман СЕРПОКРЫЛ
– В начале тридцатых добрались до однорукого Хайми, припомнили ему былое эсерство. И Хайми сгинул, затерялся песчинкой в лагерной пыли, оставив жену с дочкой-спеленышем на руках. Нину Хайми сразу выставили из редакции "Мельновского труженика", где она служила при муже; приятелей и знакомых, как водится, выдуло в форточку, и она очутилась в глухом ящике, сколоченном из человеческой осмотрительности и страха, наедине со своими воспоминаниями и бедами, как покойник, заколоченный в гробу наедине с увядшими цветами. Спасибо, не тронули саму как "члена семьи"...
Конечно, она могла уехать, затеряться на вавилонских стройках, где никому бы не пришло на ум проверять ее анкету, но в ее голове хватило толка не кидаться в переезды с младенцем. Так бы она и задохнулась под крышкой, если б не Семен Зотов - он в ящике проковырял ей для жизни отдушину. Семен про страх и осмотрительность отродясь не слыхал. В гражданскую он был начдивом у Тухачевского, прославился удалью, потом трибунал судил его за дезертирство (это особая история) и только благодаря поручительству Тухачевского приговорил не к пуле, а к списанию в обоз, - Семену бы сором обрасти, как шитику, и носа не высовывать, а он вместо этого оформил Нину Хайми билетершей в кинотеатр, где сам директорствовал. (Семен, вернувшись с гражданской, как сознательная единица революции, передал Мельновскому совету закопченую гридню и уцелевший проектор. Зал отремонтировали, повесили новую доску - "Молот", но соль в том, что исполком по патенту снова передал дело Зотовым - никто, кроме Якова, не умел управляться с аппаратом, и никто, кроме Семена, не мог заставить Якова хоть полшага ступить в сторону службы. Получилось, что, не потратившись на ремонт, они вернули свое обратно, только теперь над ними висел фининспектор. А после нэпа оба сели на казенную зарплату.) Так вот, проделанная Семеном щелочка позволила Нине Хайми отдышаться, а кое-кому, наверное, помогла через несколько лет вспомнить историю о бывшем геройском начдиве и о странном его падении.
Вспомнилась эта история так: трещал газетным порохом процесс над "матерыми изменниками" Тухачевским, Якиром и иже с ними, и в этот чадящий костер кто-то подбросил извет о милосердном решении давнего трибунала. Семена подхватил "воронок", из мельновской предвариловки его отправили в Москву, и весь город единым чирком поставил на нем крест. Но не тут-то было! Месяца через три он вернулся восстановленным орденоносцем! Хитрым финтом давнишнее дело вывернули в Москве наизнанку: из подзащитного комфронта Семен оказался его жертвой - Тухачевского обвинили в том, что, переведя прославленного начдива в обоз, он сознательно обезглавил боевую обстрелянную дивизию в разгар польской кампании. Правда, эта счастливая для Семена уловка не сразу озарила умы столичных чинов - по возвращении у него сильно болели ноги, отекшие от стоячего карцера. Но в целом догадались вовремя, дескать, полезнее будет оставить его теперь живым, как реальное обвинение рухнувшему маршалу.
Сам Семен и словом не обмолвился, каким образом его история встала с ног на уши. Людям, пришедшим поздравить его с чудесным воскрешением, он заявил: "Эти сукины дети и слышать не желали, что больше всего на свете Тухачевский хотел утереть нос Бергонци и Амати - сделать скрипку с голосом сирены!"
Николай ВТОРУШИН
Он снова льет в стаканы водку - на глоток, - пьет, ладонью раскатывает на столе яйцо и лупит его широким ногтем. Что ж, я догадываюсь, отчего застрелился Семенов внук, но интересно, как мне об этом расскажет этот миннезингер.