Чтение онлайн

Усевшись на небольшой скамье, осененной разлапистой орешиной, «Викинг» вполголоса начал:

— Прежде всего, немного теории, любимый студент-практик. Нет на свете человека, если, конечно, он не маньяк и не круглый идиот, нет на свете человека, который бы не знал себе действительной цены. Плохой артист знает о том, что он плохой артист, хотя и кричит, будто бы ему не дает ходу режиссер. Никудышные инженер или хозяйственник отлично сознают свое ничтожество. Люди, чувствующие себя не на месте, боятся признаться в этом даже самим себе. У них выработалась целая система защитительных средств: высокомерие, чванство, стремление держать подчиненных в «страхе божьем». За этакой «броней» труднее разглядеть действительного человека.

Вы, конечно, заметили: люди умные, честные, способные держатся просто, по-товарищески, любят переброситься с подчиненными острым словечком, не погнушаются первыми снять шляпу и поздороваться. Они знают себе цену, знают, что всегда найдут применение своим способностям, а бездарные сознают другое: снимут их — и будет им грош цена. Вот почему они ревниво оберегают свой авторитет, дрожат, как бы не вылететь с теплого местечка. Собственное мнение Кенгураевых — это дикая смесь неправильно понятых директив и установок, спущенных вышестоящей инстанцией.

— Все это вы разъясняли Кенгураеву? — полюбопытствовал Лев Яковлевич.

«Викинг» похлопал Сопако по колену:

— Казначей становится остроумным. Все это я вам говорю… Не правда ли, дивный оборот речи? С кем поведешься… После взаимных приветствий я взял быка за рога. «Дорогой друг, — говорю ему. — Для чего вам нужен пистолет системы «Вальтер», зачем его держали в шифоньере между двумя парами теплых кальсон и, наконец, где он у вас находится в настоящее время?»

Кенгураев стал было закипать как тульский самовар, однако мне не составило большого труда поставить собеседника на место. Управляющий позвонил домой и узнал от жены, что в шифоньере все на месте: теплые кальсоны, подтяжки, подмышники и прочая галантерея, но такой пустячок, как «Вальтер», отсутствует, хотя и был вполне официально зарегистрирован в милиции. После этого я спокойно взял Кенгураева голыми руками.

«Известно ли вам, милый друг, — огорошил я его, — что ваш невоспитанный сын шляется по ночам в компании оболтусов и с помощью машинки для выбивания зубов, — тут я ему показал «Вальтер», — грабит сравнительно честных путников?» Собеседник побледнел до синевы. Когда же я представился, с ним сделалось дурно… Пришлось повозиться. Кенгураев опомнился и сказал слабым голосом: «Я позову на помощь». «Зовите, — отвечаю, — и вам не поздоровится. Во-первых, «Вальтер» до сих пор исправно работает, во-вторых, в вашей стране не терпят ротозеев, теряющих оружие, и студентиков, играющих в бандитов, а в-третьих, вы не из того теста, чтобы звать на помощь и звонить в подобной ситуации».

Короче, я забраковал Кенгураева как кандидата в агенты. Хватит с меня утильсырья… извините! Подопытный отделался легко: он всего лишь открыл сейф и показал мне один важный документ в алой обложке. Фотокопию документа и снимок Кенгураева я оставил на память. Сенсация обеспечена. Но я честный человек. Кенгураев получил свой «Вальтер» и студенческое удостоверение сыночка, оброненное в неравном бою с «Викингом».

Льва Яковлевича чуточку знобило.

— Пойдемте домой… холодно что-то, — вздохнул он.

— О, вы плохо выглядите! — посочувствовал Винокуров. — За вами нужен присмотр и присмотр. Завтра суббота. Объявляю ее выходным днем. После сегодняшних тисков административного восторга необходимо встряхнуться.

Сергей Владимирович взял Сопако дружески под руку и направился к троллейбусной остановке.

Шаг за шагом овладевает человечество тайнами природы. Строятся атомные ледоколы, запускаются искусственные спутники земли, без тени улыбки готовятся ученые к полетам в космическое пространство. Познавая законы природы, люди научились многому: строить телевизоры и сочинять порой приличные телевизионные программы; изготавливать из черт знает чего тончайшие капроны, нейлоны и силоны; конструировать удивительные счетные машины, экономящие математикам миллионы лет жизни, аппараты, осуществляющие переводы текстов с одного языка на другой…

Достижениям человечества нет числа!

И все же существует некая специальная область, законы, управляющие которой, пожалуй, для нас, так же таинственны, как и тысячелетия назад.

Речь идет о модах.

Можно не доверять религиозным преданиям, отрицать существование как таковых Адама и Евы, и на этом основании оспаривать у них приоритет законодателей мод, введших якобы первую демисезонную одежду — фиговые листки. Можно доказывать с научной достоверностью тот неопровержимый факт, что еще задолго до библейского создания земли жили наши далекие предки, и уже тогда довольно надежно прикрывали добиблейские места шкурами пещерных медведей. Делали они это в разные времена по-разному, т. е. придерживались пусть примитивной, но все же моды. Жители свайных построек уже знали моды сезонов.

Существование мод у древних египтян, вавилонян, финикян, греков и римлян не вызывает сомнений!). Более поздние времена лишь укрепляют нас в этом мнении. Современность… она говорит сама за себя.

Каковы же законы движения мод? Они — увы! — сокрыты, не поддаются глубокому анализу. Ржавый плотничий гвоздь в носу любимой, полученный ею от мореплавателя Джемса Кука, представлялся молодому дикарю верхом совершенства и изящества; средневековый франт покорял сердца дев не столько успехами на турнирах и пением под окнами, сколько башмаками с аршинными носками и изящными колетами. Пижон тридцатых годов нашего столетия производил неотразимое впечатление на слабый пол широченными штанами и мускулистым плечистым пиджаком. Еще более интересные сведения можно привести о женских одеяниях.

Самое любопытное в модах — это их внезапное изменение. Какие тайные пружины жизни вдруг удлиняют полы мужским пиджакам и укорачивают женские юбки? Кто осмелится заявить о том, что, мол, он открыл соответствующие законы и на основе этого может предугадать моды хотя бы на три года вперед. Ведь это все равно, что объять необъятное.

С некоторых пор пошла мода на узкие брюки и пиджаки с покатыми плечами. Можно было бы обойти молчанием этот в сущности незначительный факт, если бы периоду узкобрючия и безвольно поникших плеч не сопутствовал период появления на земле мерзопакостного племени так называемых «стиляг».

«Стиляга». Кому не известно это слово? Однако, если спросить «Что есть стиляга?» — большинство отвечающих помедлят и проговорят растерянно:

— Ну, этот… что в узких брючках ходит и поет якобы по-английски гнусным голосом: «Уайди-ду-ди-и бэди-веди-тэдди…»

Ответ в общем правилен, и все же он вводит в заблуждение. Неслучайно некоторые газеты, открывая справедливую кампанию против «стиляг», сосредоточили почему-то главный огонь на узких брюках вообще. Произошла ошибка: по-существу «стиляги» как таковые остались в стороне. Газеты повели борьбу… с модой! К чему привело сражение с модой, можно убедиться на опыте одного довольно известного писателя. В двадцати статьях он предавал анафеме узкие штаны и покатые плечи на пиджаках, маленькие узлы на галстуках и толстые подошвы тяжелых башмаков. Со всей публицистической и художественной страстностью обличал писатель все эти аксессуары и в двадцать первой статье. Он подписал ее и собрался было в редакцию, как вдруг взор писателя, навостренный на видение жизни, упал на собственные брюки — увы! — они оказались безнадежно узкими. Писатель бросился к зеркалу: перед ним стоял «стиляга» не первой молодости. Плечи его пиджака безвольно скатывались вниз, крохотный узелок галстука резко диссонировал с толстенными подошвами башмаков.