О Маяковском
Шрифт:
Мы поехали в Бестужевский институт. Доклад читал Корней Иванович. Он закончил возгласами о пауке и демократии.
– Ничего не выйдет у футуристов! Хоть бы голову они себе откусили, – выпевал он голосом, похожим на звук какого-то драгоценно-гнусавого старинного виольдегамбистого инструмента.
Маяковский читал стихи. Крученых говорил и сперва прочел пародийные стихи, не очень хорошие, совсем не заумные. Помню строку:
Цветисты, речистысидят футуристы.Он имел успех. Выступали акмеисты, потом кто-то из футуристов сказал про Короленко, что он пишет серо.
Аудитория решила нас бить.
Маяковский прошел сквозь толпу, как раскаленный утюг сквозь снег. Крученых шел, взвизгивая и отбиваясь галошами.
Наука и демократия его щипала.
Я шел, упираясь прямо в головы руками налево и направо, был сильным – прошел.
А Корней Иванович повез свой доклад дальше. Потом пришла война. В нее никто не верил. Не может быть войны! Даже на три месяца не может быть!
А потом она пришла, и многие из нас пошли добровольцами. Пошел Пяст и не выдержал – попал в сумасшедший дом. Пастернака не приняли – не помню почему. Маяковского принять побоялись.
«Первое сражение. Вплотную встал военный ужас. Война отвратительна. Тыл еще отвратительней. Чтобы сказать о войне – надо ее видеть. Пошел записываться добровольцем. Не позволили. Нет благонадежности» («Я сам»).
Это хорошо понимали.
Маяковского ведь никто не издавал.
Первыми издали Бурлюки, но эти книги продавались как курьез. Обещался издать раз Ясный. Маяковский даже собрал книжку. Она называлась «Кофта фата».
Дата на верстке была – 1918 год. Но и тогда книга не вышла.
Книга была маленькая, делилась на кофту оранжевую, голубую и т. д.
Это – душа в разных одеждах.
В то же время Маяковский носил цилиндр, а из первых денег купил очень хорошее оранжевое кашне. Вообще он хотел одеваться.
Выступал против футуристов Мережковский.
По поводу футуристов вспомнили давнишнюю угрозу Мережковского: он еще во время первой революции говорил о «грядущем хаме». На это отвечал Маяковский, прочтя доклад «Пришедший сам». Это был доклад о новой русской литературе.
В. Хлебников в стихотворении «Признание» (подзаголовок «Корявый слог») впоследствии комментировал этот доклад.
Он говорил, что слово «хам» можно составить из инициалов X и М.
Хам!Будем гордиться вдвоемСтрогою звука судьбой.Будем двое стоять у дерева молчания.Вымокнем в свисте.Турок сомненьяОтгоним СобескимЯном из Вены,Железные цари,Железные венцыХамаТяжко наденем на голову,И шашки наголо!Из ножен прошедшего – блесните, блесните!Дни мира, усните,Цыц!Старые провопли Мережковским усните.Рыдал он папашей нежности нашей.Звуки зачинщики жизни.Мы гордо ответимПесней сумасшедшей в лоб небесам.Да, но пришедший и не хам, а сам —Грубые бревна построимНад человеческим роем.Война – 1914 год и год 1915
В октябре 1914 года в «Аполлоне» Георгий Иванов напечатал статью «Испытание огнем». Вот что он пишет между прочим:
«Как это ни странно – слабее всех отозвались на войну в мирное время всячески прославлявшие ее футуристы. В одном московском журнале появились вымученные и неприятные стихи В, Маяковского, В. Шершеневича и др.».
Стихи Маяковского, которые не понравились «Аполлону», – это «Война объявлена».
Улицы были полны мужчинами, которые постарались одеться в черное и засунуть брюки в высокие сапоги. Шли на мобилизацию, шли большими группами. Сбоку городовой с толстой книгой.
Потом большие казармы. В них набирали людей, одевать было людей не во что. Пахло солдатским супом – в такой суп кладут много лаврового листа, – хлебом, шинелями.
Я попал на войну охотником из вольноопределяющихся. Права на производство я не имел. Бывал в армии, но не очень был армии нужен. Скоро вернулся в Петербург и стал инструктором броневого дивизиона.
В ночь перед мобилизацией долго ходил по Петербургу с Блоком. Он говорил мне:
– Не нужно думать о себе во время войны никому.
Он войне не был рад, но принимал ее как ступень в истории, не зная, что будет дальше. В стихах это будет яснее:
Рожденные в года глухиеПути не помнят своего.Мы – дети страшных лет России —Забыть не в силах ничего.Испепеляющие годы!Безумья ль в вас, надежды ль весть?От дней войны, от дней свободы —Кровавый отсвет в лицах есть.Есть немота – то гул набатаЗаставил заградить уста.В сердцах, восторженных когда-то,Есть роковая пустота. [21]21
«Рожденные в года глухие…» – А. Блок, стихотворение 1914 г.
Для того чтобы понять, насколько это не похоже на остальные стихи о войне, надо их посмотреть. То были стихи с Георгием Победоносцем, с рассказом о храбрости, с упоминанием Львова.
Или то были стихи отыгрывающиеся.
Владислав Ходасевич в «Аполлоне» напечатал вещь, которая называлась «Из мышиных стихов». Приведу две строфы:
У людей война. Но к нам в подпольеНе дойдет ее кровавый шум,В нашем круге – вечно богомолье,В нашем мире – тихое раздольеБлагодатных и смиренных дум.. . . . . . . . .Франция! Среди твоей природыСвищет меч, лозу твою губя.Колыбель возлюбленной свободы!Тот не мышь, кто не любил тебя!«Тот не мышь» – это пародия на слова: «Тот не человек».
А может быть, пародия на стихи Некрасова:
Не русский – взглянет без любвиНа эту бледную, в крови,Кнутом иссеченную музу…Мы сейчас не занимаемся, конечно, Ходасевичем. Пусть будет мертв.
Его подполье все же было попыткой не в лоб писать, не славить вместе с другими.
Маяковский еще не был забран.
Маяковский познакомился с Горьким.
Читал Маяковский Горькому стихи в Мустамяках. Мне Алексей Максимович рассказывал, что он был поражен и что даже маленькая серая птичка прыгала по дорожке, надувалась, косилась и все не решалась улететь: очень интересно!