Чтение онлайн

Эпизодами мама называет мои случаи легкого транса. Когда малолетним, в темноте кинотеатра я слез с ее колен и шел, растопырив руки, к экрану, чтобы прямо войти в картину "Пармская обитель"; желая обхватить пышные юбки Даниэль Даррье. Когда уже в юношеские годы я обращался в дерево и мои руки и ноги неудержимо росли и ветвились. Я бредил, издавал нечленораздельные звуки... К чему ворошить! Только маме обязательно надо напомнить, испортить мне настроение. Что ей скажешь? Я обещаю, что скоро женюсь. Не на ком-нибудь н на парижанке.

Обычно, пока я пишу, тут же с банкой пива сидит, курит Макс, ждет телефонного звонка и следит, чтобы его и моя двери были распахнуты в коридор. По коридору грузно шаркает, проходит соседка, мадам Брылло, задерживается в дверном проеме. нПаскудство, - обыкновенно оценивает она прогресс моей живописной ню и удаляется тяжелой поступью командора.

После телефонного звонка Макс смывается и приводит к себе очередную бабочку-однодневку: румынку, кореянку, сенегалку...
– Паскудняк!
– опять слышен голос Брылло, если она натыкается в коридоре на Макса. Хорошо, что его немыслимые подруги, обычно, не понимают по-малоросски.

В женском вопросе, кстати, Макс убежденный интернационалист. У него есть нужные для этого дела ферамоны и харизма. Он счастливый дальтоник на всяческие различия и красоты. То есть он не вдается в детали, ему годится все женского пола. Макс свято любит, как бы сказать, саму идею женщины, в общем и целом.

Когда я собирался лететь на 800-ом рейсе в Париж, обычно покладистый Макс неожиданным образом воспротивился.
– Нельзя, - говорил он, - заключать брак, сломя голову. Ты что, думаешь на ней свет клином сошелся? К тому же, Лулу не бейби, может сама добраться до Ныо-Йорка. И потом...
– (он просто выискивал аргументы), - где это видано, - чуть завязался роман, каждый раз надо жениться?

Мне нравилось максово - каждый раз. В отличие от него, я со счета не сбился.

3.ПРОШЛЫЙ ВОЯЖ

Два года назад мы собрали денег и отправились в Европу на Эйр Франс?

У Макса имелся адрес его старого приятеля Андраша из Дебрецена, который великолепно устроился во Франции и которому ничего не стоило нас принять. Макс звонил ему, занятому бизнесмену, не заставал, давал мне послушать беглый птичий куплет автоответчика, из которого нам удавалось разобрать разве что одно силь-ву-пле. Мы разглядывали фотографию парня в пестрой автогоночной экипировке на дизайнерском мотоцикле, каких, по словам Макса, у Андраша множество; он имеет слабость их даже коллекционировать.

– На месте найти человека легче, - заключил тогда Макс.

И мы взлетели.

Летать, оказалось, он боялся больше меня, отчего мне сразу досталась роль ментора и опекуна. В яростном грохоте взлета Макс потно сжимал мою руку, продолжал держать ее и дальше, несколько полегче, временами стесняясь и отпуская, особенно, когда раздавали подносы с французской едой и черными минибутылочками реймского шампанского.
– Я правильно лечу?
– дышал он мне в самое ухо. Я менторски кивал. Чувствовал себя героем.

Бортпроводницы, недаром что парижанки, клевали на рослого длиношеего Макса. Нас завалили даровым спиртным сверх нормы. Я забывал про воздушные ямы и тряску, чувствовал приятное опьянение. Голова плыла и уплывала заодно с самолетом. Думаю, Макс был в похожем состоянии. На всякий случай, ночью я задернул шторку, чтобы он не видел зловещую черную корягу, что повисла над снегом за двоевогнутой линзой нашего иллюминатора. Не уверен - только ли плод моего воображения или правда - страшная коряга тащилась над белыми полями.

Трезвея, я безнадежно старался дремать, но внутренним зрением продолжал цепко видеть поля, корягу, придирчиво вслушиваясь в ровный, пока еще ровный и обнадеживающий грохот. Тот самый, что на взлете взорвал плавно текущий покой, вызвал страшную дрожь стен, душ и кресел, грозя разметать всех и вся, покатил, раскачал, разбежался и, вскоре, с длинным свистом утих... Подняв в воздух многотонную домину с множеством доверчивых людей, вроде нас с Максом. Подвесил на одном месте, в сплошной пустоте, над белым полем.

Шло время, час за часом, но снежные виды мало менялись за окном. Наконец, полоснул красный жгут, озарил снег. Выкатилось необыкновенно чистое, ослепительное солнце. Коряга превратилась в серебряную конструкцию крыла с заклепками. В снегу появилась синяя полынья, стала расплываться, в ней обозначились прожилки листа, венозные переплеты, французская географическая карта. Соседи принялись хлопать откидными столиками, копаться, собираться на выход, будто в поезде, здесь, еще на высоте в тысячи метров. Несмотря на высоту и предположительную близость к Богу, заметно сильнее действовало притяжение Парижа. Тогда же, на подлете к Руасси, к аэропорту Шарля Де Голля, я заметил шпанскую мушку, канкан и всяческую игривость во взорах пассажиров. Макс тоже, вытягивая шею, провожал меж кресел ножки бортпроводниц. К тому времени он освоился в небе лучше, чем дома. На миг, правда, мог задуматься, потереть длинными своими пальцами затылок и сказать: - Ну-ка пощупай, Джек. Там, под кожей у меня знаешь что? Череп! Страшно подумать...

Или долго пальпировал свои ушные раковины и заключал: - Да-с, брат, старею - уши и те заросли.

В салоне Каравеллы медленно поворачивался сноп пыльного солнца, стоял карамельный душок пригорелой пластмассы. В моем иллюминаторе карта наклонялась, а в окне напротив - пропадала. Внизу постепенно размораживались дороги; по ним дернулись, потекли чаинки автомобилей. Когда самолет заходил на посадку, брал крены, Макс придумал посильно помогать делу, бросаясь то на меня, то на соседей, 'чтобы уравновесить машину'. На инфоэкране стрелка нашего самолета уткнулась в Париж.

Мы звонили Андрашу из аэропорта - безрезультатно. Полные буйной энергии, счастливые от воздуха Франции, а, если честно, два нелетающих супермена, просто от радости быть живыми снова на твердой земле, мы сами добрались до Латинского квартала. На Буль-Миш, по адресу, что был записан у Макса, помещалась не частная резиденция, а наш стандартный американский франчайз нзастекленный МакДональдс с желтенькой детсадовской мебелью. Такое открытие было неприятно вдвойне: путаница с домом, на который мы возлагали надежды, а, вдобавок, обидно, что в центре столицы Гурмандии парижане сидят в жалкой котлетной едальне. Мы с Максом, преданные франкофилы, избегавшие ее даже в Нью-Йорке, не думали, что посетим не где-нибудь - в центре славного бульвара Сан-Мишель.