Чтение онлайн

Лидеры предыдущих гонок во всю пользовались такими боковыми проходами — они хорошо знали, где можно подрезать, но все же избегали некоторых, особо опасных проходов. Но и не асы, а новички, — те, кто заплатили вступительные сто тысяч эзкудо, и ещё толком не освоились в управлении аэроциклом — пытались вписаться в опасные повороты. Далеко не у всех это получалось. Они врезались в стены — отскакивали — дальнейшего Эван не видел, потому что камеры тут же переключались на другие места. Крушения таких новичков воспринимались толпой с восторгом. Ведь никто не ставил на них денег, а их аварии были интересным элементом шоу.

Между тем гонка приближалась к той трибуне, на которой сидел Эван. И вот пронеслись первые аэроциклы. А потом появилось нечто страшное, но вызвавшее рёв одобрения. Уже поломанный аэроцикл нёсся вперёд, вилял из стороны в сторону, с силой ударяясь об стены туннеля. Зацепившись рукавами за ручки управления, висел, маятником раскачивался гонщик. Но этот гонщик был уже мёртв, изломан. Аэроцикл в очередной раз понесло в сторону, и он ударился, впечатал спину гонщика в стекло, напротив Эвана. Аэроцикл полетел дальше и ударился об противоположную стену туннеля, а на стекле осталось кровавое пятно…

И во всё дальше время гонок взгляд Эвана постоянно оборачивался к этому кровавому пятну. А зрители продолжали вопить, ругаться, смеяться, пихаться, и даже бить друг друга. И им не было никакого дело до тех, кто погиб на их глазах. Это, разве что, веселило их.

Наконец, результаты гонок были объявлены. На мониторах появилось самодовольное, раскрасневшееся лицо немолодого уже мужчины. В одной руке он держал золочёный кубок с выгравированном на нём изображением аэроцикла, в другой — чек на десять миллионов эзкудо.

Эван плохо помнил, как он покинул душную, пропахшую потом трибуну; плохо помнил и то, как вернулся домой.

Но, несмотря на то, что и эта поездка, и все сопутствующие ей волнения истерзали Эвана, он всё же не мог успокоиться, и в тот же день наведался к своему соседу — старичку Шоколу Эзу.

Жилище Шокола Эза мало отличалось от жилища Эвана, разве что мебели там было чуток побольше, да стояли на полках растрёпанные книжки, некоторые из которых Эван уже прочитал.

Шокол Эз пригласил Эвана сесть на табуретку, поставил перед ним на тумбочку графин с водой и хлеб. Затем спросил:

— Как впечатления от гонки?

— Ужасные. Не пониманию, зачем надо было загонять людей в этот узкий, смрадный лабиринт, тогда как нас окружает бесконечное небо.

— И ещё сотни подобных «зачем» можно задать, взглянув повнимательнее на нашу жизнь, — печально произнёс Шокол Эз, и тут же осведомился. — Стало быть, ты отказался от своей затеи?

— Конечно, нет! — с прежним пылом воскликнул Эван. — Ведь это такой шанс увидеть Её вблизи, изменить и Её жизнь и свою…

— Не думаю, что знаменитая актриса Мэрианна Ангел захочет менять свою жизнь ради тебя.

— Не говорите так! Вы просто не знаете, что меня с ней связывает…

— А разве вас связывает что-то, кроме твоего романтического бреда? Впрочем, как тебе угодно. Умолкаю… Но всё же, зачем ты пришёл? Неужели, только затем, чтобы перекусить?..

Эван смутился и сказал тихо:

— Извините… я всё же у вас спросить хотел… мысль мне эта покоя не дает… Как же это победитель сегодняшний — он, стало быть, с Мэрианной будет ужинать?

— Ну да, будет. Не такое уж это и большое дело. Незачем это дополнение к десяти миллионам призовых эзкудо отменять.

— Но как же… — Эван замялся.

— Поужинают и разойдутся, — с лёгким раздражением в голосе произнёс Шокол Эз. — Ей до этого победителя большого дела нет — у неё и побогаче покровители найдутся… Так что и тебе успех не грозит. Уймись. Займись более полезным делом. Читай внимательнее ту литературу, которую я тебе приношу. Там есть вещи очень занимательные, и вовсе неугодные нашему правительству…

— Да, да, — повторял Эван, но все его мысли были о Мэрианне Ангел.

До следующих гонок оставалось двести дней, и в этот срок Эван поклялся себе накопить недостающие семьдесят тысяч эзкудо. И хотя работа на бойне вызывала в нём прежнее отвращенье, он работал там порой по две смены, выполнял самую тяжёлую работу, иногда валился с ног от переутомления, но и получал больше других работников. При этом он экономил на еде, голодал, стал совсем худым, костлявым. По его глазами залегли тёмные полукружья, а сами глаза лихорадочно блестели. Если к этому добавить, что он не всегда тщательно смывал кровь, то портрет маньяка налицо. Законники не раз его останавливали, проверяли документы, обыскивали, даже отвозили в участок, где сверяли с портретами настоящих маньяков…

Так Эван шёл к своей цели, и на сто девяностый день ворвался в жилище к Шоколу Эзу.

Глаза Эвана сияли ярче прежнего. Он восклицал:

— Есть сто тысяч эзкудо! Накопил!

При этом он размахивал в воздухе весьма внушительной кипой измятых, засаленных бумажек.

Но Шокол Эз остудил его пыл:

— Ты бы потише. Здесь много желающих такими деньгами разжиться… Ну, коль ты не передумал, поедем вместе. Даже мне стало интересно, какую колымагу тебе вручат.

Эвану и Шоколу Эзу пришлось ехать за город. Там, возле входа в большое здание, их встречала миловидная девушка с хищным выражением глаз. Она спросила:

— Вы хотите забронировать места на трибуне экстра-класса?

Нетерпеливый Эван прервал её — он выпалил:

— Нет! Я хотел бы заплатить сто тысяч эзкудо за аэромобиль…

Девушка неискренне улыбнулась, и объяснила, куда им надо идти. А идти надо было внутрь здания, к платформе N17. Встали на платформу, и она понесла их сначала вниз, потом — по туннелям, в сторону.

Наконец Эван и Шокол Эз оказались в вытянутом помещении — ангаре, где стояло множество аэроциклов, весьма старых и потрепанных.