Обещание, Воденников Дмитрий

Обещание

на обложку

Воденников Дмитрий

Шрифт:

Салфетка 3

Пирожок говорит: из-за чьих третейсражался сыр – не для этих ли сук?Хочешь ешь меня, хочешь пей,только нагони побольше мух.Что-то крылышки, Франциск, мои болят.Мне нравится, когда меня едят.

Салфетка 4

А колбасы твои все равно писухи,крутят мордой, но страшно гореть в жаровне.Нет, уж лучше в рот, чем такие муки.Нарисуй-ка мне, Брейгель, скоромные брюки.Или, может, тебе вензеля на горленадоели, индейка моя золотая.От угря, пирожок, соловьев не бывает.Но и ты мне давно не родня, не ровня.

Салфетка 5

Ай, не бей меня, не бей по башке кареткой,это, папинька, говно, а не держава.Шла бы ты, родная, под сурепку.Только, блин, скажи: Отчего у фраузубки такие, такая репа?зубки такие, такие раны?А поет горячо, дорогим сопрано.

Салфетка 6

Вот и сыр, гугенот, говорил, засыхая:Разве это Бозио поет, рожабольно мерзкая, не понять даже,сколько ручек у нее, страшных ножек.Тоже мне нашлась, е-мое, Пасифая.Я от полозней таких не умираю.Что-то я тебя не понял, папаша.

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ НЕМЕЦКОЙ ПРИНЦЕССЫ СОФИИ ФЕДЕРИКИ АВГУСТЫ

О, матушка-императрица!нет никакой возможности остаться.Как мухи мрут, как вошки мрут арийцы.Чем русские тебе не пара, цаца?Но Васеньке нет силы наклониться.Ну не с империей же, Васенька, стесняться.О, бедный желтый мой императрикс.Судьба, как лекарь, смотрит нерадиво,а ты, напичкана полком, как черносливом,сама ж белеса, будто сардоникс.Но никому из них ее не хватит славы,чтобы накрыть, как пирогом, собой.Она огромна так, что ничего не видно.И как не стыдно, муттер, быть двуглавой,когда ему довольно и одной?А рок весной, как карамелька, слаще:ее сосешь, а он тебя не любит.Но дни бывают, чем слюда, прозрачнейи где прозрачней, тем быстрее губят.Ведь сколько их лежит – под нами – мертвецов,как палочки, с скрещенными руками,наверное, они подобны ледникам.Но кто ее потопчет башмаками?И можно ли вообще стране топтать лицо,когда ты не был меж ее ногами.О, бедный желтый мой императрикс.О, матушка-императрица,нет никакой возможности вернутьсятеперь сама, соленая, борись,Но Васенька так хочет обернуться,как будто можно прахом насладиться.Прах убивает нас, как василиск.

* * *

Как страшно, Поля Х., любовниками быть.Они, убитые, оттуда ручки тянут:им невозможно больше рядом спать(мы что? солдатики, чтоб без имен лежать?).А я, как гражданин, и спать сюда не лягу.Любовники, они всегда конкретны и тихи.Они, конечно, благодарны были,когда их, легких и пустых, отрыли.Попробуй их теперь обратно запихни.Она в земле уже, но вы ее ебли(когда-нибудь и этак я исчезну),но, если вас фалангой поскоблить,вы сами крошечны, кромешны и безвредны(не лучше ль, впрочем, их совсем убить?).Так жалко он ей шею целовал,как будто только для себя растил,а стал, как холодец, и сунул под кровать.Но кто еще тебя укусит, как вампир,кого ты папой сможешь называть?Между опущенными – ну какая страсть!Ах, Поля Х., а ты хотела скрастьменя, как куклу, и другим белком набить.Как на убийство мы идем в кровать,и можно ль после рядом с трупом спать?Не я, а он хотел тебя любить.

МИСТИЧЕСКИЕ ЛЮБОВНИКИ

Они лежат здесь: Вова, Галя, Соня, Дима(я их всегда имею по порядку) —так шатки жизни их, так розовеют спинки —но это лучше, чем зашить в подкладку.Они, забытые, всегда немного жалки.

Не бойся, и они меня не пожалеют(а мог ли Павел сам себя бояться,и нужно ли своих любовников бежать).Со мной, как со страной, ни пить нельзя, ни спать,но может ли страна царапать и кусаться,когда ее приходят убивать?Приписка:но ты за брючину взяла, а он – за шею,и спрятали за шкаф и под кровать.

Их слишком много бродит в голове,но это не они, точнее не вполне.Когда-нибудь они меня задушат(они всегда, ужасные, с душком),их теплые, их маленькие душив такие ночи – бух, бабах, как гром.

Они, как мелкие, всегда вдвоем, втроем,иначе как под кожу заберутся(а вдруг мы, как в шкатулке, им противны,и, сверху наблюдая наши спинки,они уж лучше друг над дружкой надсмеются,такой устроят, знаешь ли, содом).

Но если, Поля, все они меня оставят,какой я буду легкий и прозрачный,и можно всех во мне растлить или убить.Так как же быть с любовницей иначе,чем их судьбой себе живот набить?

Вот мой стишок вертится, как волчок,их, шатких, жутких их цепляя на крючок(а если он шиповником ветвитсяиль будто тесто толстое растет).Придет любовник, схватит за бочок:Попробуй сам теперь собою насладиться.Октябрь – 31 декабря 1995 г.

ТРАМВАЙ И ДРУГИЕ

* * *

Не страсть страшна, небытие – кошмар.

Мне стыдно, Айзенберг, самим собою быть.

Вот эту кофту мне подельник постирал,

а мог бы тоже, между прочим, жить.

Я быть собою больше не могу:отдай мне этот воробьиный рай,трамвай в Сокольниках, мой детский ад отдай(а если не отдашь – то украду).Я сам – где одуванчики присели,где школьники меня хотят убить —учитывая эту зелень, зелень,я столько раз был лучше и честнее,а столько раз счастливей мог бы быть.Но вот теперь – за май и шарик голубой,что крутится, вертится, словно больной,за эту роскошную, пылкую, свежую пыль,за то, что я никого не любил,за то, что баб Тату и маму топчу —я никому ничего не прощу.Я все наврал – я только хуже был,и то, что шариком игрался голубым,и парк Сокольники, и Яузу мою,которую боюсь, а не люблю, —не пощади и мне не отдавай(весь этот воробьиный, страшный рай).Но пощади – кого-нибудь из них,таких доверчивых, желанных, заводных.Но видишь ли, взамен такой растратея мало что могу тебе отдати.Не дай взамен – жить в сумасшедшем доме,не напиши тюрьмы мне на ладони.Я очень славы и любви хочу.Так пусть не будет славы и любви,а только одуванчики в крови.О Господи, когда ж я отцвету,когда я в свитере взбесившемся увяну —так неужель и впрямь я лучше стану,как воробей смирившийся в грозу?Но если – кто-нибудь – всю эту ложь разрушит,и жизнь полезет, как она была(как ночью лезут перья из подушек),каким же легким и дырявым стану я,каким раздавленным, огромным, безоружным.1996

* * *

Евгению Ш., Соколову, Кукулину

и другим моим друзьям

Куда ты, Жень, она же нас глотает,как леденцы, но ей нельзя наесться.(Гляди, любовниками станем в животе.)Так много стало у меня пупков и сердца,что, как цветочками, я сыплюсь в темноте.Я так умею воздухом дышать,как уж никто из них дышать не может.Ты это прочитай, как водится, прохожий,у самого себя на шарфе прочитай.Когда ж меня в моем пальто положат —вот будет рай, подкладочный мой рай.Я не хочу, чтоб от меня осталоськаких-то триста грамм весенней пыли.Так для чего друзья меня хвалили,а улица Стромынкой называлась?Из-за того, что сам их пылью мог дышать,а после на ходу сырые цацки рвать —ботинкам розовым и тем со мною тесно.Я бил, я лгал, я сам себя любил(с детсада жил в крови ужасный синий пыл),но даже здесь мне больше нету места.Я не хочу в Сокольниках лежать.Где пустоцветное мое гуляет детство,меня, как воробья в слюде, не отыскать.Но вот когда и впрямь я обветшаю —искусанный, цветной, – то кто же, кто жепосмеет быть, кем был и смею я?За этот ад – матерчатый, подкожный —хоть кто-нибудь из вас – прости, прости меня.

ПРИГЛАШЕНИЕ К ПУТЕШЕСТВИЮ

Не может быть, чтоб ты такой была:

лгала, жила, под тополем ходила,

весь сахар съела, папу не любила

(теперь – и как зовут меня – забыла),

зато, как молодая, умерла.

Но если вдруг – все про меня узнала?

(хотя чего там – углядеть в могиле –

да и вообще: все про могилы лгут,

то, что в пальто, не может сыпать пылью,

ботинки ноги мертвому не жмут).

1 2 3 4 5 6 7 8-25