Обитель
Шрифт:
– Стало быть, для меня исключение сделали?
– Истинно говоришь, батюшка! Исключение. Все переполнено, хоть в бане сели…
– Понятно. И чем же ваш монастырь так знаменит?
– Ничем мы, грешные, не славны,- замахал он руками.- Наоборот, не только от славы, но и от мира бежим. Это мир нас нагоняет, за полы цепляется… Люди по-разному к Богу идут. В миру – тяжелей, а мы, грешные да немощные, сюда спасаться бежали. Сил-то мало… Прогуляться не хотите? Погода выдалась расчудесная. Всю неделю така стоять будет – я в погодах разбираться мастак… У меня и тятя и дед охотниками были – без понимания погод нам никак нельзя…
– Что ж ты сюда подался, а не на промысел?
– Повезло… Ну так как, идем?
Сумку с посылкой я в этом, мягко говоря «непредсказуемом», месте оставлять не рискнул и, повесив ее на плечо, последовал за Ванечкой.
Насчет погоды блаженный не обманул: погода и впрямь стояла отменная. Небо здесь было удивительное. Я раньше никогда такого не видел. Низкое, оно словно касалось верхушек чахлых сосен, но при этом было какое-то нежно-голубое, «озаренное», что ли…
При солнечном свете и сама обитель выглядела куда веселее. Золотились мягким светом сосновые срубы, играли блики на боках медных, начищенных до блеска колоколов, а уж как горели маковки позолоченных куполов!..
– Ну… ничего,- вынужден был признать я.- Наверное, и здесь жить можно… Только скучно здесь, наверное?
– Скучно! Ой, скучно! – покосился он на меня хитрым глазом.- Измаялись просто… Уж и чем занять себя не знаем. Все перепробовали… А вот и еще одна! Ну-ка постой, матушка! – неожиданно прыгнул он к какой-то проходившей мимо крестьянке, тоже закутанной в черное с головы до пят.- Ты вдовица, небось?!
– Нет,- удивленно откликнулась та.
– Тогда почто точно плакальщица вырядилась?!
– Так в церковь иду…
– Ты кого там хоронить собралась?! Ась?! Что молчишь? Отвечай! Уж не Воскресшего и Пасхального, часом?!
– Я помолиться…
– Так Богу не молятся! Так ему докучают!
– Я думала…
– Врешь, матушка,- не думала! Если б думала, то мироносицу бы из себя не изображала! Как собор называется?
– Известно как,- опешила окончательно сбитая с толку женщина.- Преображенский…
– Вот и преображайся! Со скорбной миной в гости к соседке ходить будешь, а дом Божий лицо видеть хочет, а не гримасу! Уразумела? Нечего Богу рожи корчить! Будет скорбь – лицо и без твоих потуг нужную форму примет. Здесь Бога славят, а не слезами омывают!.. Видишь как, батюшка? – вернулся он ко мне.- Со скуки все… Ты уж прости нас, бездельников…
– Да уж работать побольше бы вам не помешало,- согласился я.- На что вы здесь живете?
– А что Бог пошлет, на то и живем.
– Работать-то не пробовали? Свиноферму бы развели какую, гусей-овец всяких…
– Ленивы да немощны,- вздохнул он.- Уж пытались нас, тунеядцев, к делу пристроить, пытались, а все не в прок… И Петр, государь покойный, и Екатерина, царствие ей небесное, и кто только силу такую бездельную к труду приобщить не пытался… Сейчас вот нова власть о том же думку имеет…
– При правильном подходе даже здесь можно успешным ведением дел благополучия добиться,- снизошел я до совета.- Главное – не лениться…
– Спасибо за совет,- поклонился он в пояс.- Спаси Господи!
Ну как с таким разговаривать? Монастырь мы осмотрели быстро: да и много ли тут было осматривать? Внутрь храма Ванечка меня не пригласил, да мне это было и неинтересно. А снаружи все, виденное мной, можно описать в двух словах: бедненько, но чистенько. А вот за монастырской оградой, среди скучающих прихожан, заметил я нечто, весьма даже меня заинтересовавшее…
Ванечка перехватил мой взгляд.
– Был у моего тяти компас немецкий,- сказал он.- Как ни вынешь, стрелка всегда на север стоит…
– А вас, любезнейший, никогда не учили, что совать свой нос в чужие дела – нехорошо? – холодно спросил я.- У каждого человека есть свое «личное пространство», и посторонним нарушать его не следует. А если вам невозможно жить без этих ваших… поучений, то это – ваше дело, сэр!
– Да снизойдет солнце во гневе вашем! – согнулся он в поклоне.- Просто девица эта чудо как притягательна, вот я молодость и вспомнил…
– Что, доводилось погулять в молодости? – понимающе усмехнулся я.
– Да не в этом дело… У тяти моего покойного охотничий пес – дюже знатный кобелек был. И добытчик, и охранник, и охотник… А уж до женского полу охоч – за уши не оттащишь! Ни одной лайки не пропускал… Да что там «лайки»?! На любую пробегавшую мимо дворняжку взгромоздиться норовил… Вот уж я ему тогда обзавидовался! Нам бы так, да?..
– Уйди, дурак! – не выдержал я.
Юродивый, с поклонами и извинениями попятился, а я, раздраженный, пошел вперед. Девица и впрямь была хороша – совершенно в моем вкусе, но из-за сравнения этого дурака весь охотничий азарт пропал. Надо же было человека с собакой сравнить… Нет, все же русские – совершенно невоспитанная нация…
– Батюшка! Голубчик! Погодите! – услышал я за спиной.
Вчерашний монах, настоятель монастыря, торопливо ковылял ко мне, пробираясь по извилистым тропкам между сугробами. Неохотно я остановился. Тесное общение с этими малопонятными людьми в мои планы не входило. Моя задача была проста: дождаться связника и под охраной доставить посылку известному вам лицу. Для этого мне требовалось всего лишь провести здесь два-три дня, после чего я с радостью покинул бы это захолустье. Но пока связник не прибыл, волей-неволей я был вынужден общаться с хозяевами этого… места.
Вздохнув, я как можно приветливее поздоровался с запыхавшимся настоятелем:
– Доброе утро.
– Староват я стал для утренних пробежек,- извиняясь, улыбнулся он, опираясь на предложенную мной руку.- Годочков бы двадцать сбросить… Да жалко: уж больно хорошие это были годы… Вы, никак, обиделись на Ванечку нашего? Простите его, голубчик. Он ведь очень хорошо к вам относится.
– Я заметил,- буркнул я.
– Вряд ли… Вы же его не знаете. Он ведь говорит только с теми, кто его услышать способен. Вы вроде как о собаках разговаривали?