Чтение онлайн

Михальцевич, тараща глаза, силился прочесть мандат, хотя до этого не раз его читал и держал в руках. Было ещё темно. Чиркнул спичкой, посветил, прочитал вслух, спрятал в карман.

– Он ещё мне послужит, – криво усмехнулся.

Шилин сказал с тоской в голосе:

– Сяду сегодня на поезд и поеду в жизнь мне неведомую. Жизнь крота, загнанного под землю.

В губчека засиделись допоздна. Почти все сотрудники сошлись в кабинете заместителя предчека Усова, хотя тот никого к себе не приглашал. Сами слетелись на огонёк: одни с вопросами, просьбами, другие – с предложениями, сомнениями. А кто и просто хотел побыть с коллегами, послушать их. Были и такие, кто не имели своего крова и жили здесь, в своих кабинетах, коротая ночи на столах, на скамейках. Говорили о делах, но не только: зубоскалили, шутили, старались рассмешить друг друга. Всем можно было расходиться, этого и хотел Усов, у которого выдался вечерок, чтобы посидеть и поработать без помех, в тишине. Он несколько раз напоминал товарищам, что время позднее. Не внимали. Невольно разговор зашёл о самом наболевшем – о бандитизме в губернии. Несмотря на то, что большинство банд было разгромлено, из уездов по-прежнему шли тревожные вести. Особенно из Мстиславльского, Горецкого, Быховского, Рогачевского. На Мстиславщине минувшим летом целая волость была некоторое время в руках бандитов – Шамовская. Они разогнали тогда Совет, перебили многих активистов и коммунистов. От руки бандитов погиб председатель Мстиславльского уездного исполкома. И теперь там хозяйничала большая банда. Жители Пропойска, не знавшего отбоя от банд, послали телеграмму Ленину, просили о помощи, о том, чтобы им дали возможность жить спокойно. В лесах все ещё скрывались сотни дезертиров, за счёт которых пополнялись банды. Поэтому и не знали передышки губернские чека и милиция. О выходных, праздниках, свободных вечерах они могли только мечтать.

Пошёл десятый час вечера. Лампочки светили слабо, порой начинали мигать. От их жёлтого света лица чекистов казались бронзовыми. Усов, когда что-то надо было прочесть, подносил бумагу чуть ли не к самой лампе – их у него на столе стояло две. Под стёклышками его очков темнели усталые глаза с сеткой бледно-жёлтых морщинок вокруг них.

– Товарищи, – уже который раз взывал Усов к сознательности своих подчинённых, – идите спать. Завтра на свежую голову все и обговорим.

– А что обговаривать? – сказал Сапежка. – День-деньской говорили. Нужны беспощадные действия. – Он сидел на самом краешке стула, напряжённый, с прямою спиной. Взгляд и эта его поза свидетельствовали о решительности и избытке энергии.

– Какие такие безжалостные действия? – посмотрел на него Усов.

– А такие. – Сапежка встал, взялся руками за борта кожанки, будто собирался рвануть их. Смуглое, с желтизной лицо его в свете слабых ламп казалось совсем жёлтым. – Мы всё цацкаемся с дезертирами. То агитируем их, то амнистируем. У нас сейчас захвачено больше сотни этой дряни. Что вы думаете с ними делать?

– А что бы вы делали?

– Расстрелял бы, – опередил Сапежку Зейдин, молодой человек с чёрными бородой и усами, которые отпустил по простой причине – потерял бритву.

– Пустил бы в расход, – сказал и Сапежка. – Разгромили банды Паторжинского, Бржозовского, Сивака, а вместо них новые собрались. Кто туда пошёл? Дезертиры.

– И всякая буржуазная, кулацкая и офицерская сволота, – добавил кто-то.

– Офицеров в бандах мало, – не согласился Сапежка. – Они в армии Врангеля.

Усов открыл ящик стола, пошуршал там бумагами, достал несколько сшитых листов.

– А разве мы злостных дезертиров-бандитов не расстреливаем? – спросил, перебирая в руке бумаги. – Не все дезертиры – бандиты.

– Коль дезертир, не хочет защищать советскую власть, – значит, враг, и никакой ему пощады, – стоял на своём Сапежка.

– А постановление ЦК забыли? Или оно для нас не обязательно? – повернулся Усов к Сапежке. – Вижу, что некоторые товарищи вроде и не знают такого постановления. Так напоминаю, слушайте. – Поднёс лист к глазам, начал читать: – «Политбюро предлагает ревтрибуналам республики дать указания трибуналам о возможности применять расстрел как меру наказания за дезертирство в тылу только в исключительных случаях, когда дезертирство связано с активным бандитизмом или с определёнными контрреволюционными планами…» – Усов оглядел присутствующих, задержав взгляд на Сапежке и Зейдине. – Поняли? Читаю дальше… «К обычным злостным дезертирам достаточно применять, как показал опыт, такие меры, как условное осуждение к лишению свободы и конфискации имущества, особенно земельных наделов и скота…» Ясно? А то – расстрел, распыл. Уже хватило бы этих распылов.

Сапежка вскочил, снова вцепился в борта кожанки.

– Значит, что же выходит, – начал он, – вот-вот кончится война, вернутся домой бойцы, честно проливавшие свою кровь за советскую власть, и выйдут из лесу дезертиры. И будут рядом жить и наравне получать от советской власти все, что нами завоёвано? Да?

– Не совсем. С дезертирами будут разбираться местные Советы… Знаете что, – сказал Усов тихим, усталым голосом, – оставьте меня, хватит говорильни. Пожалуйста.

Все притихли. Кое-кто вышел из кабинета – послушался, но большинство осталось. Тему разговора сменили, о бандитах – ни слова. Зейдин, который только сегодня вернулся из Костюковичей, рассказывал, как там в милиции уничтожали вещественное доказательство – самогон.

– Понимаете, понятых посадили у двери. Дежурный милиционер берет корчагу с самогоном и выливает за окно. Порядок? Как бы не так. Под окном сидит второй милиционер, с ведром, куда дежурный и льёт самогон.

Посмеялись. И Усов улыбнулся.

– А что слышно о московских уполномоченных? – спросил у Усова Зорин, самый старший среди присутствующих.

– Это о каких? – не понял тот.

– Что церкви проверяют.

– Спросите у Сапежки. Товарищ Сапежка, ответьте людям.

– Я же вам сегодня уже докладывал, – сказал Сапежка. – Московские товарищи делают то, для чего сюда и посланы. Выявляют в церкви ценности – художественные и исторические. На сходах с докладами выступают.

– А вы с ними встречались? – интересовался Зорин. – Документы проверяли?

– Я докладывал об этом. Видел товарища Сорокина в Захаричах.

– А до меня дошло, – продолжал Зорин, – что они не только в церквях изымают ценности, но и по квартирам.

– Потому что попы из церквей ценности домой перетаскали. А у трудящихся людей ничего не было отнято, – ответил Сапежка.

– Сомневаюсь я все же в этих уполномоченных.

Зорина здесь все уважали, для младших он был авторитетом: старый большевик, побывал на каторге, в ссылке, с первого дня советской власти воевал за неё на фронтах гражданской. У него именная шашка, именные золотые часы от Фрунзе с надписью: «За презрение к смерти во имя идеалов коммунизма». После тяжёлого ранения он перешёл работать в чека.

Сомнения относительно московских уполномоченных были, оказывается, и у других товарищей. Начальник Чаусской чека сказал, что ему пожаловались два еврея: у них уполномоченные отняли золотые часы и чайные ложечки.

– Не верю, – сказал Сапежка. – Полагаю, что это поклёп. Тот Сорокин не мог этого сделать.

– Послали жалобу Ленину. Вернусь в Чаусы – буду разбираться.

– Ленину? – вскочил Зейдин. – Да за такое тех жалобщиков арестовать надо.

– Ого! – оторвался от своих бумаг Усов. – Один такой крутой товарищ попробовал арестовать учителя из Климовичей. Узнал тот товарищ, что учитель послал Ленину жалобу на местные порядки, и под стражу его. В постановлении об аресте написал, что этот учитель мог пожаловаться губернским властям, а обращаясь с письмом к товарищу Ленину, он тем самым отвлекает его внимание от работы, столь нужной сейчас советскому государству, и отрывать его от работы уже само по себе является преступлением против пролетарской революции… Видали, какой оригинал? Вот этому оригиналу и пришлось всыпать.

– И ещё, товарищ Сапежка, – сказал начальник Чаусской чека, – была жалоба и от учителя: уполномоченные стащили у него кольцо с пальца.

Сапежка молчал, не пытался больше возражать. Смотрел на стену, на которой прямо перед ним висел большой лист бумаги, обведённый по краям чёрной рамкой. Там были имена чекистов губернии, погибших в борьбе с контрреволюцией. Список длинный, многих из этих чекистов он знал, с некоторыми дружил, с другими вместе участвовал в операциях. Невольно начал перечитывать фамилии и думал, что этот список будет пополняться и что неизвестно, кто первым продолжит его…