Чтение онлайн

Потом я вдруг нащупал в конверте еще что-то. Фотография Лео. Я вынул ее и прислонил к маленькому каменному льву, много лет назад привезенному из Венеции, который теперь охраняет на моем рабочем столе телефон с автоответчиком, ручки, карандаши, бумаги, сигареты и зажигалки. Слишком светлое фото из автомата, отпечатанное на дешевой бумаге лет пять назад. Лео смотрела на меня так, как будто только что приняла решение стать взрослой, из девочки превратиться во взрослую женщину. Было что-то еще в ее глазах — вопрос, ожидание, укор, упрямство? Я не мог понять, что именно, но это «что-то» тронуло мое сердце.

В полиции предусмотрена определенная, рутинная процедура приема заявлений о пропаже людей. Сначала составляют протокол в нескольких экземплярах, к каждому экземпляру скрепками прикрепляют фотографию пропавшего, рассылают документы в земельные отделения уголовного розыска, где их регистрируют и подшивают к делу, и ждут. Теперь это все чаще делается в компьютере. Но и в том и в другом случае дело лежит (или стоит) до появления новых, документально подтвержденных сведений или находок. Только в случаях с несовершеннолетними или при подозрении на уголовно наказуемое деяние полиция обращается к общественности. Если же пропавший достиг совершеннолетия и не вступал в конфликт с законом, он может сколько угодно переезжать с места на место и селиться, где ему заблагорассудится, и полиции до этого нет никакого дела.

Мне же в случаях, связанных с исчезновением людей, платят за то, чтобы я, в отличие от полиции, не сидел сложа руки. Я позвонил в канцелярию Гейдельбергского университета и выяснил, что Леонора Зальгер больше не числится студенткой. Она была в списках учащихся во время зимнего семестра, но с началом летнего семестра не зарегистрировалась.

— Это, конечно, еще ни о чем не говорит. Иногда студенты просто забывают об этом и вспоминают лишь перед экзаменом или в связи с устройством на работу… Нет, адреса я вам дать не могу, ведь она у нас больше не числится.

Работа! Это навело меня на ценную мысль: я позвонил в университетскую канцелярию, попросил соединить меня с кадровой службой, отвечающей за сотрудников из числа студентов, и спросил, числится ли у них Леонора Зальгер.

— Простите, а кому потребовалась эта информация? Согласно Конвенции о защите физических лиц при обработке персональных данных… — Она произнесла это со всей строгостью, на которую был способен ее писклявый голосок.

Но никакая «защита физических лиц» не в состоянии была выдержать моего натиска.

— Зельб, банк ипотечного кредитования. Здравствуйте, коллега. Передо мной дело Леоноры Зальгер, и я вижу, что на нее до сих пор не поступает государственная дотация. Прошу вас наконец разобраться с этим. Признаться, я не понимаю, почему вы…

— Как, вы сказали, ее фамилия? — Теперь ее голосок звенел от возмущения столь несправедливым обвинением. «Защита физических лиц» была тут же забыта, дело поднято, и мне в конце концов торжествующим голосом сообщили, что фрау Зальгер с февраля не работает в университете.

— Как это не работает?..

— Вот уж чего не знаю, того не знаю. — В голосе звучала уже холодная язвительность. — Профессор Ляйдер не подавал заявления о продлении трудового договора, и в марте это место занял другой студент.

Я сел в свой «кадет», поехал в Гейдельберг, отыскал свободное место для парковки, потом Институт переводчиков на улице Плёк, а в нем, на втором этаже, приемную профессора доктора К. Ляйдера.

— Как вас представить?

— Зельб из Министерства образования и науки. У меня назначена встреча с господином профессором.

Секретарша посмотрела в свой календарь, потом на меня и еще раз в календарь.

— Одну минутку. — Она исчезла в соседней комнате.

— Господин Зельб?

Профессора, оказывается, тоже молодеют с каждым днем. Этот был сама элегантность: темный полушелковый костюм, светлая льняная рубашка и ироническая улыбка на загорелом лице. Он жестом пригласил меня в свой кабинет.

— Чем могу быть полезен?

— После успешно реализованных проектов «Молодые исследователи» и «Молодые музыканты» министр образования и науки пару лет назад инициировал еще несколько молодежных программ, и в прошлом году впервые стартовал проект «Молодые переводчики». Вы помните наше последнее письмо по этому поводу?

Он отрицательно покачал головой.

— Вот видите, вы не помните. Похоже, для «Молодых переводчиков» промоушн не был должным образом организован ни в школах, ни в университетах. С этого года за данную программу отвечаю я, и налаживание связи с университетами является для меня задачей первостепенного значения. Одна из участниц проекта в прошлом году рекомендовала мне вас и вашу сотрудницу фрау Зальгер. Я думаю…

— «Молодые переводчики»?.. — Ироническая улыбка по-прежнему играла на его лице. — Это еще что такое?

— Ну, сначала это было просто естественным продолжением проектов «Молодые исследователи», «Молодые музыканты», «Молодые строители», «Молодые врачи» — это всего лишь малая часть наших программ. Теперь уже можно с уверенностью сказать, что в девяносто третьем году «Молодые переводчики» будут иметь особое значение. В рамках проекта «Молодые христиане» мы плодотворно сотрудничаем с теологическими факультетами, проект «Молодые судьи» требует такого же тесного взаимодействия с юридическими факультетами. С вашими факультетами и институтами такое взаимодействие, к сожалению, налажено не было. Я подумал о необходимости создания научного совета из нескольких профессоров, а может быть, и студентов, кого-нибудь из Языковой комиссии Европейского сообщества. Я подумал о вас, господин профессор Ляйдер, и о вашей сотруднице фрау Зальгер…

— Если бы вы знали… Но вы не знаете. — И он тут же прочел мне краткую лекцию о том, что он — ученый-лингвист и не видит никакого проку во всей этой устной и письменной переводческой кухне. — В один прекрасный день мы узнаем, как работает язык, и нам уже не понадобятся никакие переводчики. Как ученого меня совершенно не интересует, каким образом все будут выкручиваться до того, как настанет этот день. Мое дело — позаботиться о том, чтобы необходимость в выкрутасах отпала раз и навсегда.