Обнаров
Шрифт:
Тая спала. Она лежала на боку, сжавшись в комочек, до подбородка укрывшись одеялом. Кровать была узкой, продавленной, ржавой, вроде армейской. Выглядывавшее из конверта новенького белоснежного пододеяльника одеяло было старым, с торчащими то здесь, то там клоками грязно-желтой ваты. Убогое убранство постели так не сочеталось с ее иконописным лицом и всем ее обликом хрупкой, изысканной красавицы.
Он осторожно опустился на колени рядом. Припухшие веки, темные тени у глаз, скорбная морщинка у рта, неровное, беспокойное дыхание. Сердце сжалось от боли.
– Прости меня, – прошептал Обнаров и осторожно тронул ее разметавшиеся по подушке волосы.
Веки девушки дрогнули, она открыла глаза.
– Прости меня. Прости, пожалуйста. Мое поведение не имеет оправдания. Есть во мне гаденькая черта – порабощать других. Все время верх одержать хочется. Навязать свою волю, свой стиль общения. Есть жестокость и эгоизм. Но я обещаю тебе, я задавлю это, тебя это больше никогда не коснется, – он шумно вздохнул, попытался справиться с волнением. – Я люблю тебя. Если ты уйдешь, я… Я не смогу без тебя!
Он склонился, прислонился лбом к ее горячей щеке.
Она порывисто обняла его, всхлипнула.
– Тихо-тихо-тихо, родная… Таечка, милая моя, не плачь. Обматери, ударь, наговори гадостей, только не плачь!
Он обнимал ее и, покачивая точно ребенка, гладил по дивным, шелковым волосам.
– Я не буду плакать. Это нервы. Я так переживала за тебя!
– Переживала за меня?
Ладонью он вытирал ей слезы, которые двумя извилистыми теплыми ручейками все бежали и бежали по ее щекам.
– Ты ведь как ежик.
– Ёжик?
– Глупый ёжик. Выставляешь колючки, а внутри доброе сердечко бьется. Неизвестное пугает тебя, потому что свершившееся было с тобою грубо и вульгарно. Колючками от неизвестности обороняешься, думаешь, там не может быть лучше. А там же я! Я люблю тебя. От любви нельзя обороняться, Костенька. Это грех. Это ведь дар великий!
– Таечка, родная моя…
Он, точно безумный, стал целовать ее мокрые от слез глаза и щеки, покорные мягкие губы.
– Прости меня. Прости. Прости, родная…
От нежности и любви, от осознания того, что любим, он вдруг почувствовал, как душная соленая волна накрывает его с головой.
Тая коснулась ладонями его лица, не дала спрятать взгляд.
– Всегда вспоминай эту минуту. Всегда, когда захочешь обидеть меня, – точно заклятье, произнесла она.
Застигнутый врасплох, он кивнул, прошептал:
– Обещаю.
По дороге домой Тая была тихой и задумчивой, сидела, прижав цветы к груди, вдыхая их приятный аромат. На набережной, той самой, где им, возвращавшимся из ночного клуба, встретились два хулигана, она вдруг попросила остановить машину, и по гранитным ступенькам спустилась к самой воде.
– Тая, что с тобой?
Обнаров подошел, обнял ее за плечи.
– Я просто хочу еще раз побыть на этом месте. Здесь я поверила в то, что не ошиблась в тебе, что ты настоящий.
Он поежился от пронизывающего ветра, теснее прижал ее к себе.
– Значит, плохи мои дела, раз пошли в ход реликвии прошлого…
– Ты же знаешь, что это не так.
– Я живой, Тая. Я не герой книжного романа. Я иногда очень спокойный, иногда орать могу, иногда бесшабашно смелый, иногда трус ужасный, иногда честный до неприличия, иногда не моргнув глазом вру, иногда умный, чаще всего глупый, иногда жестокий, но чаще мягкий и сентиментальный, иногда романтичный, а иногда прогматичнее и расчетливее меня нет. Я разный. Я живой. Если где-то я не дотягиваю до придуманного тобой идеала, я буду стараться. Подожди выносить приговор.
Она обернулась, посмотрела в его глаза.
– Я измучила тебя. У тебя грустные, усталые глаза.
– Я боялся, что ты не вернешься.
– Боялся? Тогда поцелуй меня. Поцелуй сейчас же! И обними. Покрепче. И никогда… Слышишь? Никогда не отпускай!
И было возвращение домой из убогой, чужой комнатенки, где остались все слезы и беды, и одиночество. И была ночь. И были его счастливые, горящие страстью глаза. Ее уступчивое: «Да». Его ненасытное: «Нет».
Он любил ее, как жадный, изголодавшийся завоеватель и как искусный любовник, как любящий и любимый мужчина, даря бездну нежности, радости, наслаждения. Она чувствовала, что желанна, она чувствовала, что любима, она чувствовала себя богиней в его руках.
Обессиленные, счастливые в объятиях друг друга, они уснули лишь под утро, когда в окне забрезжил розовый рассвет.
Таю разбудил его хриплый, больной голос.
– …не знаю. Знобит. Температура сорок. Голова болит, горло… – говорил кому-то Обнаров.
Голос доносился из кухни сквозь приоткрытую дверь.
Тая накинула его халат и пошла в кухню.
– Да, отлежусь сегодня. Извини, Талгат, что так вышло, – он поманил Таю рукой, обнял, чмокнул в лоб и страдальческим голосом продолжил: – Ты уж объясни нашим английским коллегам. Завтра? Завтра буду обязательно. Да… – он закашлялся, махнул рукой. – Бог с ними, с этими штрафными санкциями. Все. Пока! – он бросил телефон на диван.
– Костенька, ты заболел?
Тая взволнованно потрогала его лоб. Обнаров поймал ее руку, поцеловал.
– У меня сегодня съемка с восьми утра. Этот английский проект высосал из меня все силы, – своим обычным голосом произнес он. – Я просто хочу побыть с тобой полдня, в три у меня репетиция. Это ложь во спасение. Я не думал, что ты услышишь.
Он обнял ее, легонько, вскользь коснулся губами уголка ее губ.
– Видишь, опять не дотягиваю до идеала.
– Ты напугал меня.
Последовавший поцелуй был лучшим средством заслужить прощение.
– Нас ждет сегодня одно очень важное дело, – оторвавшись от ее губ, прошептал он. – Прежде это нужно обсудить.
– Какое дело?
Он улыбнулся.
– Давай поедим чего-нибудь. Жутко есть хочется. Обсудим за завтраком.
В приготовлении завтрака Обнаров был плохим помощником, потому что то и дело звонил телефон, и ему приходилось отвлекаться на эти звонки. Заняв прочную позицию на диване, занятый переговорами, он с удовольствием наблюдал за ее хлопотами. Уже вовсю кипел рис, уже аппетитно повеяло лучком от жарящегося мяса, уже был готов овощной салат и холодная мясная нарезка, а телефонным звонкам все не было и не было конца.