Обнаров
Шрифт:
– Костя, где ты возьмешь столько денег?! Это же громадная сумма! Чудовищная!!!
Он поцеловал ее в кончик носа, улыбнулся.
– Во-первых, часть денег мы уже внесли. Во-вторых, остальные деньги есть. Я уверен, мы осилим безболезненно весь курс. Ты можешь хотя бы о деньгах не думать?
Обнаров врал. Он прекрасно понимал, что даже если продать недвижимость в Подмосковье, квартиру родителей в Питере, обменять свою трехкомнатную квартиру на однокомнатную, вложить в лечение причитающийся ему гонорар за английский проект «Капитан», неполученные гонорары за пару отечественных картин, денег на полный курс все равно не хватит. Но время подумать о том, как достать деньги, у него еще будет. Поэтому сейчас он играл непринужденность.
– Что будем делать до вечера?
Она остановилась, обняла.
– Хочу в «Гранд Каньон», что в районе Неве-Шаанан.
– Не знал, что у тебя еврейские корни.
Она рассмеялась.
– Ты так лихо выговариваешь все эти названия!
– Мне просто доктор Михайлович об этом местечке очень интересно рассказывал, когда делал стернальную пункцию.
– Что это?
– Под местной анестезией прокалывают грудную кость и «сосут» из тебя костный мозг. Не бери в голову. Это не страшно. Вот на американских горках страшно. Говорят. Никогда не каталась. Нужно встряхнуться! – она передернула плечами, взяла его под руку, и вкрадчиво так добавила: – Покатаемся на американских горках, посмотрим какой-нибудь стереоскопический фильм в баре-кинотеатре, потом выпьем чего-нибудь горячительного в ресторанчике на площади Зив и к вечеру доберемся до отеля. Как тебе?
– Ты когда-нибудь слышала, как русские на американских горках катаются? Я даже не знаю, что круче, сами горки или слова, употребляемые русскими в порыве восторга.
– Это ж как кусочек Родины. Немедленно едем туда!
И были американские горки, а вместе с ними и буря восторга, и море смеха; и было чудесное фантастическое стереоскопическое кино; и был маленький, но очень «вкусный» ресторанчик на площади Зив. Жизнь искрилась, летела в глаза, точно земля в затяжном парашютном прыжке.
В отель они вернулись только к полуночи.
– Как здорово! Провести бы здесь в праздности недельку-другую! – смеясь, говорила Тая. – Просто, как крылья выросли! Ты веселился. Ты был таким забавным!
– Да уж. Особенно когда вынырнувшее из воды чудовище чуть-чуть не сожрало нас и когда вырвавшийся из тоннеля поезд чуть-чуть нас не опрокинул.
– Чуть-чуть не считается! – сказала она, и звонко чмокнув мужа в щеку, пошла к холодильнику.
Из холодильника Тая достала апельсиновый сок, налила в два стакана, один подала мужу.
– Вообще, я заметила, работать ты умеешь. Вот отдыхать – нет. Чувствуется, те забавы, что мы опробовали сегодня, обходили тебя стороной.
Она прилегла на диван, положила голову ему на колени и блаженно закрыла глаза.
– Устала?
– Немножко. Ноги от ходьбы гудят.
– Давай я тебе ванну приготовлю, хочешь? Ай! – спохватился он. – Ванну тебе же нельзя. Тогда душ. Давай душ?
Она качнула головой.
– Тогда массаж ступней. Сдержанно-нежный, целомудренно-эротичный массаж ступней. Хочешь? – он осторожно пощекотал супругу за бочок.
Тая рассмеялась.
– Не хочу! После твоего эротично-мудрёного массажа меня обычно тянет на подвиги. Боюсь не сдержаться.
– Я же не варвар, чтобы воспользоваться доверчивостью девушки.
Тая обняла мужа за шею, притянула к себе, поцеловала в губы.
– Ты гораздо опаснее. Я помню, как ты смотрел на меня там, на полутемной улочке возле сазоновского заведения, у меня дыхание перехватило, и сердце биться перестало.
– Так сильно?
Она кивнула.
– Очень!
Он целовал жену сначала нежно, потом страстно, потом неистово, как истосковавшийся пылкий любовник, и сердце бешено колотилось, как у мальчишки, и дыхание замирало от ее откровенного, произносимого шепотом: «Люблю!».
Внезапно Тая остановила его, прижалась носом к его щеке, закрыла глаза, замерла. Реальность ворвалась в его жизнь без спросу, без стука, вульгарно и грубо.
– Таким я тебя и буду помнить, – прошептала она, потом вдруг высвободилась из его объятий и сказала, холодно и жестко: – Все. Хватит сентиментальничать! Идем, ты пострижешь мне волосы.
– Зачем?!
– Костя, от химиотерапии я все равно буду лысая, – и, заметив его растерянность, добавила: – Чего сидишь, как камень в лесу? Волосы – не зубы, отрастут. Идем!
Высушив волосы феном, Тая крутилась перед зеркалом, оценивая новую прическу-каре. Обнаров смотрел на жену, на лежащие на полу поверх расстеленных газет волосы, и его лицо сейчас было растерянным и несчастным. Он крутил ножницы в руках, и от нервного напряжения его руки заметно дрожали.
– Мне кажется, совсем не плохо. Костя, как тебе?
Она обернулась, заметила его состояние, подошла, обняла.
– Ты только сильно не переживай за меня, ладно? Костенька, обещай мне, что не будешь изводить себя. Обещай! – повторила она требовательно, теребя его за ворот рубашки.
– Я не могу тебе этого обещать. Ты же знаешь…
– Нет. Так не пойдет! Ты завтра полетишь домой, заберешь сына из роддома и будешь заниматься им и думать только о нем. Он маленький, о нем нужно заботиться. Ты понимаешь? Ничего хорошего не выйдет, если ты будешь небрежен, погружен в тревожные мысли. Я прошу тебя, – ладонями Тая коснулась его лица, упрямо посмотрела в глаза, – прошу тебя, Костенька, заботься о сыне. От того, что ты будешь метаться, мучиться, переживать, никому лучше не станет, ни мне, ни Егорке.
Обнаров обнял жену, прижал к себе, подумал: «Господи, лучше бы все это со мной случилось!»
– Не волнуйся за Егора. Все будет хорошо. Правда. Мама из Питера приедет. Поможет первое время. Его же купать надо. Я не умею. Я их вообще боюсь, маленьких. Крохотные ручки, крохотные ножки… Как держать, как кормить… Но ничего, – он через силу улыбнулся, – я быстро научусь. Мне же главное чуть-чуть продержаться. А там ты уже будешь дома. Да?
Она согласно кивнула.
Обнаров погладил ее по волосам, по щеке.