Обнаров
Шрифт:
Он улыбнулся, погладил жену по щеке, легонько поцеловал в губы.
– Я думаю, это хорошо. Мы способны понять, что такое счастье.
Она кивнула, сбросила с плеч шубу.
– Как же холодно в Москве. Я совсем отвыкла от холодов. Пожалуйста, выйди, я хочу переодеться в домашнее.
За ужином говорили обо всем и ни о чем. По неопределенным нюансам Обнаров чувствовал, что жена погружена в свои мысли, и эти мысли довольно мрачные. Как он ни старался, но так и не смог отвлечь ее от этих дум.
Конечно, врачи его предупреждали, что в ходе лечения серьезно пострадала психо-эмоциональная сфера его жены, что, несмотря на работу с нею психологов, для нее, как и для всех пациентов, прошедших химиотерапию, типичны депрессии, плаксивость, страх перед продолжением лечения, изменения в сфере межличностного общения, но одно дело, когда ты слышишь об этом, и совсем другое, когда ты с этим сталкиваешься, когда это касается родного, близкого, любимого человека.
Пока жена была в ванной, Обнаров помыл посуду, навел порядок на кухне, приготовил постель. Вскоре он услышал ее легкие шаги. Жена остановилась в дверях спальни.
– Пожалуйста, постели мне в другой спальне или в гостиной, – голосом, не выражающим ничего, попросила она, и как посторонняя, так и осталась стоять в прихожей.
– Если ты хочешь спать одна, давай я уйду на диван, а ты оставайся здесь. Здесь удобная кровать, ты хорошо выспишься, – сказал Обнаров.
Он ушел. Он долго стоял на балконе, думал и курил, курил и думал, потом бросил сигарету и пошел к жене.
На огромной постели она лежала, свернувшись жалким калачиком, укрывшись до подбородка одеялом. Обнаров сел на пол рядом с кроватью, погладил жену по голове, по щеке.
– Холодно? Может быть, еще одно одеяло принести?
Жена качнула головой.
– Поговори со мной, – он коснулся лбом сложенных на краешке кровати рук. – Тая, я так устал придумывать за тебя твои вопросы и твои ответы и беседовать с тобою только в мыслях. Я так устал придумывать тебя! Я так устал быть один! Я не могу больше…
Она взялась за краешек одеяла, подтянула его к глазам, вытерла выступившие слезы.
– Не плачь, не надо плакать. Все слезы в Израиле остались. Теперь будем жить и радоваться. Разве нет?
Она громко всхлипнула. Обнаров поднялся, сел на краешек кровати, поверх одеяла стал гладить жену по спине, по плечу, по руке, по повязанной косынкой голове.
– Поговори со мной, не плачь. Что-то ведь мучает тебя, раз ты плачешь… Мы можем обсуждать любые темы, как бы деликатно они нас не задевали. Жить, избегая друг друга, как сейчас, мы не можем. Это же просто пытка!
– Оставил бы меня в больнице! – сквозь слезы выкрикнула она.
– Что?! Что ты такое говоришь, Тая?
– Да! Я обуза тебе. Ты молодой, здоровый мужик. Зачем тебе нужна такая жена? Ты посмотри на меня, – она откинула одеяло, и сквозь ночную рубашку было видно ее исхудавшее тело. – Я стала девяностолетней старухой. Я попросила мне постелить отдельно, потому что мне стыдно ложиться с тобой в супружескую постель!
Обнаров укрыл жену одеялом, сгреб в охапку, придвинул к себе, обнял и, глядя в глаза, сказал:
– А теперь представь, что ты это я. Представь. Ты – я. Представила? Неужели я был бы тебе неприятен? Какая, к дьяволу, разница, сколько ты потеряла килограммов после болезни? Килограммы нарастут, у тебя вся жизнь впереди! И волосы вырастут. Я загибаюсь без тебя, неужели ты этого не видишь?!
Он оставил ее, молча поднялся и вышел, осторожно прикрыв за собою дверь.
В гостиной, выкурив сигарету, Обнаров стоял возле открытого окна и сосредоточенно смотрел на уснувший, заваленный снегом город. Пестрая ночная панорама. Совсем как жизнь. Пестрая…
Она осторожно тронула его за плечо, он вздрогнул. Она прижалась мокрой щекой к его спине, как когда-то.
– Прости меня, Костя. Прости, пожалуйста…
Он обернулся, обнял.
– Таечка, ты меня прости. Видно, что-то во мне не правильно, раз тебя посещают такие мысли.
На огромной кровати они лежали, тесно обнявшись, переговариваясь вполголоса, точно тая от остального мира свои секреты. Потом она уснула, а он долго не засыпал, слушал ее ровное дыхание, время от времени целовал в макушку и думал.
– Валера, дорогой! Замени вывеску на своем агентстве! Напиши вместо «Успех» «Провал», «Ужас». «Караул», все, что хочешь, но только не «Успех», потому что успеха у тебя не будет!
– Что ты, что ты, Талгат? Тьфу, тьфу, тьфу! – Юдин постучал согнутым пальцем по столу.
– По голове себе постучи! Я – твой самый доходный, самый постоянный, самый давний, самый преданный клиент. Но я больше к тебе не приду. Детям своим скажу, чтобы не приходили, друзьям своим скажу, коллегам, людям на улице скажу: «Люди, не ходите сюда. Здесь работает безответственный человек!». Ты подставил меня, Валера. Ты это понимаешь?! – сидя напротив Юдина, возмущался Талгат Саддулаев.
Юдин поерзал в кресле, поскреб подбородок и как ни в чем не бывало спросил:
– Да что случилось-то?
– Он спрашивает! Случилось, дорогой. Случилось!
– Что случилось?
Саддулаев склонился через стол к Юдину и очень доверительно спросил:
– Я тебе сценарий для Обнарова приносил?
– Приносил.
– Я тебя, как человека, просил его Обнарову передать?
– Я-то думал, случилось что! – вскинул руки Юдин.
Из ящика стола он вынул толстую папку и бросил на стол перед Саддулаевым.
– Забирайте, пожалуйста, ваш гениальный сценарий.
Юдин поднялся, пошел к шкафу, достал коньяк, тарелочку с засыпанным сахаром лимоном и два бокала, принес их, поставил перед Саддулаевым, потом сел рядом и, разливая коньяк по бокалам, сказал:
– Вот, сидишь в своем Лондоне, не знаешь ничего. Был у меня Обнаров. Предлагал я ему твой распрекрасный сценарий. Он его не взял.
– Как не взял? – искренне изумился Саддулаев.
– Руками, как! Не до того сейчас Константину Сергеевичу. Он сейчас выбирает что подороже, без акцента на содержание. Лишь бы бабки платили. У него жена болеет. Ему на лечение деньги нужны.