Обойденные
Шрифт:
– Это даже дешево,- сказал Долинский.
– Но ведь подите же с нами!
– говорила Дора.- Наняли квартиру с тем, чтобы кому-нибудь эти две комнаты уступить, а перешли сюда, и баста; вот третий месяц не можем решиться. Мужчин боимся, женщин еще более, а дети на наше горе не нанимают; ну, кто же нам виноват, скажите пожалуйста?
– Ты,- отвечала Анна Михайловна,- сбила меня. Послушалась ее, наняла эту квартиру; правда, она очень хороша, но велика совсем для нас.
Из коридора показался Илья Макарович.
– А как вы, люди, мыслите? Я... как бы это вам помудренее выразиться? начал, входя, художник.
– Крошечку выпил,- подсказала Дора.
– Да-с... в этом в самом густе.
– Об этом и говорить не стоило,- сказала, рассмеявшись, Дора.
Все взглянули на Илью Макаровича, у которого на щечках пылал румянец и волосы слиплись на потном челе.
– Нельзя, Несторка приехал,- проговорил, икнув, Журавка.
– Никак нельзя,- поддержала серьезно Дора. Все еще более засмеялись.
– Да уж так-с!
– лепетал художник.- Вы сделайте милость... Не того-с... не острите. Я иду, бац на углу этакий каламбур.
– Хороший человек встречается,- сказала Дора.
– Да-с, именно хороший человек встречается и...
– И говорит, давай, говорит, выпьем!
– снова подсказала Дора.
– И совсем не то! Денкера приказчик, это...- Журавка икнул и продолжал: - Денкера приказчик, говорит, просил тебя привезти к нему; портретченко, говорит, жены хочет тебе заказать. Ну, ведь, волка, я думаю, ножки кормят; так это я говорю?
– Так.
– Я, разумеется, и пошел.
– И, разумеется, выпил.
– Ну, и выпили, и работу взял. Ведь нельзя же!.. А тут вспомнил, Несторка тут меня ждет! Друг, говорю, ко мне приехал неожиданно; позвольте, говорю, мне в долг пару бутыльченок шампанского. И уж извините, кумушка, две бутыльченки мы разопьем! Вот они, канашки французские!
– воскликнул Журавка, торжественно вынимая из-под пальто две засмоленные бутылки.
Все глядели, посмеиваясь, на Илью Макаровича, на лице которого выражалось полнейшее блаженство опьянения.
– Хорошего, должно быть, о вас мнения остался этот Денкеров приказчик,-говорила Дора.
– А что же такое?
– Ничего; пришел говорить о заказе, сейчас натянулся и еще в долг пару бутыльченок выпросил.
– Да, две; и вот они здесь; вон они, заморские, засмоленные... Нельзя, Дарья Михайловна! Вы еще молоды; вы еще писания не понимаете.
– Нет, понимаю,- шутила Дора.- Я понимаю, что Дома вам нельзя, так вы вот...
– Тсс! тс, тс, тс... нет, ей-богу же для Несторки. Несторка... вам ведь он ничего, а мне он друг.
– И нам друг.
– Ну, нет-с, вы погодите еще! Я его от беды, от черта оторвал, а вы... нет... вы...
– "А вы... нет... вы",- передразнила, смешно кривляясь, Дора и добавила,- совсем пьян, голубчик!
– А это разве худо, худо? Ну, я и на то согласен; на то я художник, чтоб все худое делать. Правда, Нестор Игнатьич? Канашка ты, шельмец ты!
Журавка обнял и поцеловал Долинского.
– Вот видишь,- говорил, освобождаясь из дружеских объятий, Долинский,-теперь толкуешь о дружбе, а как я совсем разбитый ехал в Париж, так небось, не вздумал меня познакомить с Анной Михайловной и с mademoiselle Дорой.
– Не хотел, братишка, не хотел; тебе было нужно тогда уединение.
– Уединение! Все вздор, врет, просто от ревности не хотел вас знакомить с нами,- разбивала художника Дора.
– От ревности? Ну, а от ревности, так и от ревности. Вы это наверное знаете, что я от ревности его не хотел знакомить?
– Наверное.
– Ну, и очень прикрасно, пусть так и будет,- отвечал художник, налегая на букву и в умышленно портимом слове "прекрасно".
– Да, и очень прикрасно, а мы вот теперь с Нестором Игнатьичем вместе жить будем,- сказала Дора.
– Как это вместе жить будете?
– Так; Аня отдает ему те две комнаты.
– Да вы это со мною шутите, смеетесь или просто говорите?
– вопросил с эффектом Журавка.
– А вот отгадайте?
– Я и со своей стороны спрошу вас, Дарья Михайловна, вы это шутите, смеетесь, или просто говорите?
– сказал Долинский.
Из шутки вышло так, что Анна Михайловна, после некоторого замешательства и нескольких минут колебанья, уступила просьбе Долинского и в самом деле отдала ему свои две свободные комнаты.
– И очень прикрасно!
– возглашал художник, когда переговоры кончились в пользу перехода Долинского к Прохоровым.
– А прикрасно,- говорила Дора,- по крайней мере, будет хоть с кем в театр пойти.
– Прикрасно, прикрасно,- отвечал Журавка шутя, но с тенью некоторой, хотя и легкой, но худо скрытой досады.
После уничтожения принесенных Ильей Макаровичем двух бутыльченок, он начал высказываться несколько яснее:
– Если б я был холостой,- заговорил он,- уж тебе б, братишка, тут не жить.
– Да вы же разве женаты? _
– Пф! Не женат! Да ведь я же ей вексель выдал. Этого события между Ильей Макаровичем и его Грациэллою до сих пор никто не ведал. Известно было только, что Илья Макарович был помешан на свободе любовных отношений и на итальяночках. Счастливый случай свел его где-то в Неаполе с довольно безобразной синьорой Луизой, которую он привез с собою в Россию, и долго не переставал кстати и некстати кричать о ее художественных талантах и страстной к нему привязанности. Поэтому известие о векселе, взятом с него итальянкою, заставило всех очень смеяться.