Обретение
Шрифт:
Я бормотал себе под нос, пытаясь совладать с собственным, предательски непослушным языком:
«Ва-та-си ва А-рё-кё-сёй Пе-ту-ро-фу дэс». Я — Алексей Петров. Звучало это так, будто я представляюсь каким-то мифическим существом из детской сказки, полумедведем-полупетухом.
«А-на-та ва И-ва-но-фу-сан дэс. И-ва-но-фу-сан онна дэс». Вы — госпожа Иванова. Госпожа Иванова — женщина.
Я фыркал, хихикал, потом заливался настоящим, истерическим смехом, вызывая недоуменные и слегка пугливые взгляды соседей по креслам.
В перерывах между языковыми упражнениями я наблюдал за жизнью терминала. Она текла по своим неписаным законам. И самое забавное, что я начал замечать странный ритуал. Люди — совершенно обычные с виду, в кедах и костюмах, с рюкзаками и тележками — могли спокойно сидеть, пить кофе, листать ленту в телефоне. И вдруг... они замирали. Буквально на секунду, как будто прислушиваясь к чему-то, что слышно только им. Их взгляд становился отрешенным, они переставали жевать или моргать. А потом, словно получив незримый сигнал, они резко, почти рывком, подхватывали свои сумки и чемоданы и быстро, не оглядываясь, уходили — нет, почти убегали — куда-то вглубь терминала.
Это позабавило меня. Они были похожи на инопланетян, замаскировавшихся под людей, которые вдруг услышали на ультразвуковой частоте команду с родного корабля и сорвались на срочный рейс на свою Нибиру. Я начал мысленно дорисовывать детали: вот этот мужчина в костюме-тройке только что получил мысленный приказ с Цереры, а эта девушка с розовыми волосами явно ждала сигнала от своих с Юпитера. Я почти разочаровался, когда один из «инопланетян» вдруг достал из чемодана не кристалл, а самый обычный банан и стал его чистить. Возможно, это была их идея конспирации. Очень убедительно. Эта глупая мысль скрасила томительное ожидание лучше любого сериала.
«Иванофу-сан онна дэс»... Этот абсурдный, детский лепет и наблюдение за «инопланетянами» стали моим магическим заклинанием, щитом против накатывающего страха и тоски. В этих дурацких, бессмысленных фразах было больше живой, иррациональной надежды, чем во всех самых правильных напутствиях мира.
Наконец, через восемь долгих часов, объявили посадку. Процесс показался каким-то сюрреалистичным, замедленным ритуалом. Паспортный контроль, где строгая женщина в форме пять минут изучала мою новую, кривую визу. Рамка металлоискателя, пискнувшая на мамину булавку. Бесконечный, уходящий в туманную даль трап.
И вот он — салон самолета. Наш, отечественный, с потертыми креслами и едва уловимым запахом керосина и тушеной капусты. Я устроился у иллюминатора. Стюардесса, усталая и невозмутимая, прошлась по проходу, механически проверяя ремни. Прозвучала команда на ломаном английском и, кажется, на японском. И потом раздался тот самый, ни с чем не сравнимый звук — мягкий, но абсолютно окончательный, металлический щёлк герметично закрывающейся двери.
Это был не просто звук. Это был акт. Финал. Гильотина, отсекающая одну часть жизни от другой. Там, за этой дверью, оставалось всё: Катя, наш продавленный диван, запах маминых пирогов, друзья-собутыльники, питерские дожди, вечное чувство неудачника. Здесь, внутри этой стальной трубы, летящей в никуда, был только я. И блокнот с дельфином. И дурацкие фразы про «Иванофу-сан».
Несколько часов перелета прошли в каком-то ступоре. Я то проваливался в тяжелый, тревожный сон, то смотрел в черное, бездонное ничто за стеклом, то снова открывал самоучитель. Смена экипажа в Хабаровске, безвкусный завтрак, еще более безвкусный обед, ужин — всё слилось в одно непрерывное, лишенное смысла промежуточное состояние, словно я умер и моя душа летела в чистилище.
Когда колеса с глухим, нервным стуком ударились о посадочную полосу аэропорта Нарита, мое сердце не забилось чаще. Я был слишком опустошен, слишком выпотрошен для эмоций. Все чувства остались там, в Петербурге, в самолете, в прошедших восьми часах.
Таможня, долгий, стерильно-чистый коридор, выход в огромный, залитый светом зал прилета. Толпа встречающих с табличками, цветами, улыбками. Я остановился, растерянно оглядываясь, чувствуя себя потерявшимся ребенком. И тогда я увидел его.
Маленький, щуплый японец лет пятидесяти в идеально отутюженном темно-синем костюме и в очках с толстыми, увеличивающими глаза линзами. Он стоял с невозмутимым видом и держал в вытянутых руках обычный лист бумаги формата А4, на котором было старательно, печатными буквами выведено: «АРЕКСЕЙ ПЕТУРОФУ. CRADLE Expedition».
Он не просто нашел меня. Он нашел самое смешное, нелепое и гениальное прочтение моего имени, возможное во Вселенной. После многочасового перелета, восьми часов ожидания и всей той тоски, что я привез с собой в качестве ручной клади, это было последней каплей, переполнившей чашу абсурда.
Я не сдержался. Я рассмеялся. Громко, истерично, до слез, до колик в животе, стоя посреди шумного, технологичного токийского аэропорта, глядя на это удивительное творение — «Арексей Петурофу».
Японец, увидев мой приступ хохота, смущенно улыбнулся в ответ, отчего его глаза совсем исчезли за пухлыми щеками, и совершил вежливый, неглубокий поклон.
«Петурофу-сан? Добро пожаловать в Японию. Я — Танака. Очень приятно».
«Очень приятно, — выдохнул я, наконец перестав смеяться и пытаясь вытереть слезы. — Ватаси ва... Арексей Петурофу дэс».
Так началось мое будущее. Не с торжественных фанфар и не с тревожной зловещей тишины. А с дурацкой таблички, дурацкого смеха и дурацкого, прекрасного слова «Петурофу». И это было идеально.
Так началось мое будущее. С дурацкой таблички «Арексей Петурофу» и дурацкого смеха.
Следующие несколько дней слились воедино в калейдоскопе новых впечатлений. Танака-сан, оказавшийся логистом экспедиции, отвез меня в порт Йокогамы, где в одном из доков стоял «CRADLE». При первом взгляде на него сердце упало — он показался мне меньше, чем на фотографиях, и очень уж потрепанным. Но это впечатление развеялось, как только я ступил на палубу. Под слоем потертой краски и сколов угадывались мощные, уверенные линии исследовательского судна. Это был не гламурный лайнер, а рабочая лошадка, закаленный в океанских баталиях ветеран. Я почувствовал его характер — упрямый, надежный, несгибаемый.