Чтение онлайн

– Она каждый день.

Васька невесело ухмыляется, и они идут к машине.

Хотя Мишаня почти наверняка знает, что матери дома нет, он отпирает дверь в квартиру с осторожностью взломщика, поддев ее изо всех сил плечом так, чтоб не скрипнула, когда ключ проворачивается в замке. Времени девять утра. Есть надежда, что дед еще спит.

Но дед не спит.

– Миша! – кричит он, приоткрывая костылем дверь. – Явился… – Дальше следует отборная брань.

Ну хоть матери нет, вздыхает про себя Мишаня и крадется по коридору.

– Ты оглох?

Дед с силой бьет костылем в дверь, так что она распахивается, обличая застывшего, как олень в свете фар, посреди коридора Мишаню. Сам дед валится с кровати и заходится кашлем напополам с матом.

Мишаня тут же, не дав двери закрыться, заныривает в комнату к деду. Обычно ему невыносим запах перегара, но сегодня – он понимает – от него и самого, видать, разит, поэтому амбре не кажется таким уж тяжелым.

Он поднимает неловко дергающееся костлявое тело деда обратно в месиво разметанных простыней и накрывает его шипящий рот маской, тянущейся от притаившегося за тюлем кислородного баллона на длинной мутно-желтой трубке. Дед сопит, потом его глаза проясняются, и он долго смотрит на Мишаню, прежде чем оторвать от лица намордник и заговорить.

– Ты бы мать пожалел.

– Да я ж ей эсэмэску написал.

– Эсэмэску он написал. Да ей твоя эсэмэска… ей сын нужен. Рядом. Живой.

Мишаня только пожимает плечами, неловко притулившись на краешке кровати. Про себя он думает: никто ей не нужен, ну, может, кроме того белобрысого.

– …Мужиком был бы – помог бы немного, вместо того чтобы валандаться невесть где. Один уже доваландался вон, – тем временем не унимается дед. – Ты сапоги мои вернул, кстати говоря?

Мишаня смотрит на него, часто моргая. Он с ума сошел или шутит? Но как спросить-то? Что ли, так и сказать: дед, зачем тебе сапоги, ты ж хромой?

– На антресолях, – говорит Мишаня вслух.

– А ружье?

– Это я не знаю, у Петьки было оно.

– Хоть сапоги целы, и на том спасибо, – кряхтит дед. – Папиросы передай мне.

Мишаня послушно протягивает пачку.

– Сам-то хочешь? – Дед кивает на папиросу в своей руке.

Мишаня качает головой.

– И в кого ты такой правильный уродился? Вся стать в отца своего блаженного. Куда ходили-то хоть вчера?

– Туда, к заводу, в старый дом один.

– И на кой черт?

– Ребята хотели Петьку помянуть.

– А здесь не поминалось?

Мишаня жмется, дед как будто читает его мысли.

– Да знаю я, там у всех были счастливые времена. Здесь нечего вспоминать, да он здесь и не жил почти. Как от армии бегать начал, его тут и видно-то не было.

Мишаня смотрит на деда с благодарностью. Слова ему даются тяжело, особенно когда идут от сердца, и дед про это знает.

– Дед, а зачем к нам вчера директор школы бывший приходил?

– А ты лучше мать свою об этом спроси.

Дед вздыхает как-то особенно мрачно, и Мишаня решает больше его ни о чем не спрашивать. Вместо этого он лезет в карман куртки и достает смятую карточку десять на двенадцать.

– Смотри, что нашел.

Пальцы деда с шарнирами артрита и черными трещинами похожи на корни выкорчеванного дерева. Когда он берет из рук Мишани снимок, тому кажется, что дед порвет его или скомкает, не рассчитав силы. Но он только подносит его к лицу и долго рассматривает. Удивительно, но во всем его сломанном теле единственное, что сохранило силу, – глаза. Он все видит, даже слишком много иногда. Поэтому, наверное, и пьет столько.

– И где ты это нашел? В старом доме вашем?

– Не. Напротив.

– У Павла, что ли?

– Какого Павла?

– Константиныча. Он напротив жил.

– Который внучку убил?

Дед морщит к носу седые лоскутки бровей.

– Повторяешь всякую ересь.

– А что с ней стало?

– Вот она. – Дед тыкает кривым пальцем на девочку с черными волосами на снимке. – Уехала она.

– Куда?

– Да кто ж знает?

Мишаня чешет затылок.

– А ты не помнишь ее? Приходила часто. С Петькой в одном классе была. Только имя запамятовал я.

– Помню, кажется.

Мишаня сверлит фотографию глазами до тех пор, пока девочка на ней не оживает и не начинает смеяться, отбросив назад длинные черные волосы, но он не знает, это он вспоминает или фантазирует сейчас. Фантазировать он любит.

– Ольга? Нет, Ольга – это мать ее, – бурчит под нос дед.

– Это Ольга в лесу повесилась?

– Вот же ты информированный. – Дед причмокивает на последней затяжке и тушит папиросу в чайном блюдце. – А тебе какое дело?

– Ну, просто так, интересно.

– Так вы что, в доме у Павла безобразничали?

– Мы… просто посидели там немного.

– Посидели? – Дед хмурится. – Посидели они.

Он смотрит на фотографию внимательно, а потом как-то почти брезгливо отбрасывает ее на стол.

– Та еще компашка, ничего не скажешь.

– Почему?

Мишаня тянется за снимком.

– Петьку зверь задрал, – загибает пальцы дед. – Девчонка делась не пойми куда. Вот этот парень, патлатый, с какого-то перепугу в прошлом году выехал на переезд закрытый, и его поездом пронесло еще километр. А вот этот пацан, не местный он был, залетный какой-то, в тюрьму сел.

Он тыкает пальцем в высокого скуластого юношу, стоящего позади девчонки. Их пальцы переплетены. На вид он старше остальных и как-то… круче.

– А за что сел?

– Да не помню уже. Там, в тюрьме, говорят, и сгинул.

– Сгинул? Это умер, что ли?

Старик кивает, Мишаня рассматривает лица ребят на фото, пытаясь уловить в нем какой-то знак, предвещающий каждому из них плохой конец. Но это просто снимок, который служил закладкой в старой книжке, больше ничего. Дед заглядывает ему через плечо и трясет в воздухе скрюченным пальцем.