Чтение онлайн

Отец Аньи умер, когда ей было двенадцать. Все — соседи, учителя, люди в бакалейном магазине — непрерывно расспрашивали Анью о нем. Какое ее любимое воспоминание об отце? Ездила ли она с ним куда-нибудь? С молоком он пил кофе или без? Вопросы доводили ее до слез. Анья помнила, как начинала плакать на людях, как ее трясло от рыданий и как она этого стеснялась. Ей казалось, что ее мучают нарочно, издеваются над ней. Разве можно так поступать с двенадцатилетней девочкой, которая только что потеряла отца?!

И только здесь, в этой стране, где говорить о смерти было не принято, Анья наконец поняла смысл этих вопросов. Дома ее стали бы расспрашивать о матери — по-доброму, но в упор. Ей бы задавали вопросы о течении болезни, о пролежнях, о родных, о любимой еде совершенно попросту, без стеснения. Скорее всего, эти расспросы довели бы Анью до слез. Зато образ матери снова обрел бы живые, человеческие черты, и она была бы уже не просто бесчувственным телом, которое всем мешает и требует ухода, не просто случаем неудачного продления жизни. И не просто обязательствами, бременем и проклятьем Аньи. Пусть по-другому, но мать продолжала бы жить своей собственной, а не Аньиной жизнью. Хотя бы в памяти.

В конце рабочего дня Анья спросила Бранко, не может ли он подвезти ее до паромного причала.

— Да не вопрос, — пробормотал тот, все еще стараясь не встречаться с Аньей взглядом.

Она села на переднее сиденье. Бранко запустил двигатель, с небрежной уверенностью переключил передачу.

— Откуда у тебя такая машина? — спросила Анья, оглядевшись.

Она уже и не помнила, когда последний раз сидела в автомобиле, который вел живой человек. Теперь такие были только у эксцентричных коллекционеров или людей вроде Бранко — реликвии былых времен, которые продолжали работать только потому, что за ними хорошо ухаживали.

— Я еще подростком ее купил, — сказал Бранко хрипло. — Теперь такую ни за какие деньги не найдешь.

— То есть она ценная? — спросила Анья, с сомнением осматривая протертую обивку сидений и поцарапанное ветровое стекло.

— Кто знает. Может, ее и можно продать на Рынках, там большой автоотдел. Но кто ж ее купит? Тебе нравится ритм-энд-блюз? — спросил он, нажимая кнопку на панели инструментов, и в динамиках зазвучал рок.

— Да не особенно, — призналась Анья.

— А что нравится? — Бранко переключал станции, но почти везде крутили то ужасное бреньканье на мандолине и укулеле, которое теперь называлось музыкой.

— Моя мать до сих пор не умерла только потому, что ее имплант сердца откажет только через пятьдесят лет, — сказала Анья.

Палец Бранко замер над кнопкой. Зазвучала бодрая попсовая песенка.

— Ты же вроде сказала, что она умирает.

— Умирает. Вернее, должна была умереть.

Он принялся что-то крутить на панели инструментов.

— То есть на самом деле твоя мать не умирает.

— Да нет же, она умирает! — гневно заявила Анья.

— У моего брата пять лет назад был сердечный приступ. Ему было сорок три. Я даже не успел с ним попрощаться. Его дочери восемь лет, она теперь живет со мной. Очень на него похожа.

— Извини, — сказала Анья.

Ей раньше не приходило в голову, что Бранко недосотенный — так это, кажется, называли американцы, — да и все остальные работники столовой, наверное, тоже. Она ни разу не задумывалась, что значит быть недосотенным в этом городе, в этой стране. Ей хотелось сказать Бранко, что у нее на родине не было даже такого понятия — недосотенные, но она не знала, как это сформулировать, чтобы не унизить его жалостью.

— Какую он музыку любил? — спросила она.

Бранко помолчал, подумал, потом выключил радио.

— Старье всякое. Ритм-энд-блюз, хип-хоп, драм-энд-басс.

Анья вежливо улыбнулась.

— Ты, наверно, даже не представляешь, о чем я говорю, так ведь? — заметил Бранко. — Был бы с нами Милан, у него бы просто крыша поехала. И он задвинул бы тебе лекцию часов на пять. Он бы решил, что цель его жизни, его личная миссия — объяснить тебе, что к чему. Тебе повезло, что его тут нет.

— И его звали Милан?

— Да. Милан.

Она смотрела на проносившиеся за стеклом темные улицы. В основном они были застроены одинаковыми многоквартирными зданиями, но иногда среди бетонных башен попадались невысокие дома. Анья слышала, что когда-то весь Стейтен-Айленд был застроен такими. Да еще и вода кругом — наверное, похоже на ее родной город.

— А твоя мать, какой она была?

— Она была оперной певицей. Поэтому мы сюда и приехали. Пела в Карнеги-холле.

— Карнеги-холл — ведь это же круто, да? — удивленно уточнил Бранко. — То есть она вроде как знаменитость?

— Вроде как.

Он снова включил радио. «Детка, зря ты не пришла», — напевал низкий голос.

— И почему же дочь знаменитой оперной певицы работает официанткой в лучшей забегаловке Нью-Йорка? — ухмыльнулся Бранко.

— Она больше не поет.

Он перестал улыбаться.

— Ах да. Извини, — пробормотал он. — Что с ней случилось?

— Ей кое-что заменили. Теперь ей почти сто пятьдесят, все ломается, но умереть она при этом не может.

— Ты долгоживущая, — констатировал Бранко, глядя на нее так, как будто видел ее впервые. Он щурился в темноте, словно искал на лице Аньи специальные опознавательные знаки. — Сколько тебе лет?

— Чуть больше ста.

— Охренеть.

— Ну да, я и сама так часто думаю.

— Почему? Это как-то неожиданно. Сколько я ни встречал долгоживущих, они считали, что это с нами что-то не так. Не с ними. Что это мы ущербные.

Анья рассмеялась.

— Я родом оттуда, где все ущербные.

— И где это? — спросил он. Теперь в его голосе не чувствовалось насмешки.

— Швеция, — название вырвалось у нее как вздох.

— А, Швеция. Зима, блины, универсальное здравоохранение. И зачем ты оттуда уехала?

— Даже не знаю, — вздохнула Анья.

«Детка, приходи же ко мне». Бранко нажал на тормоз.

— Все, приехали.

Машина стояла у причала. Вдали лесным пожаром вспыхивали и гасли огни Манхэттена и Бруклина, рассыпая по темной воде танцующие золотые искры. Где-то в этом лесу зданий скрывалась и сырая молчаливая комната, где жили они с матерью. Анья сидела с Бранко в машине, любуясь резкой красотой раскинувшегося над ними ночного неба, и одновременно чувствовала, как вокруг нее смыкаются стены этой комнаты.