Чтение онлайн

Григорий ей много чего удивительного рассказывал: про городскую жизнь, про людей, отличных от нас, про их обычаи, одежду, про машины, управляющие жизнью.

Мы тоже были обучены грамоте и письму, но Григорий был гораздо умнее нас, он учился в университете. Само это слово звучит очень умно.

Григорий часто говорил с задумчивым видом о том, что нигде не видел такой красивой природы, как в наших местах, рассказывал, что объехал большую территорию сибирских лесов. А еще с горящими глазами читал Всемиле складные строчки о любви, которые он называл стихами.

Всемила слушала стихи, приоткрыв рот, жадно впитывая в себя какие-то истины, открывающиеся ей одной. Свечи придавали ее непослушной шевелюре золотое сияние, а глаза горели огненной страстью. Чувства росли и вскоре заполнили весь ее разум.

Григорий расспрашивал Всемилу о наших духах и богах, не боялся высмеивать язычество, как религию. Он говорил ей о том, что она не видит истинный мир, ограничивая себя этим лесом, рассказывал ей про далекие страны и огромные города, про ту жизнь, которую проживает он и огромное количество других людей.

Меня эти разговоры только пугали, а Всемила задавала Григорию множество вопросов. Он улыбался мягкой улыбкой, брал ее за руку, рассказывал, как красками можно описать на листе бумаги состояние своей души. Страдания, боль, страсть, страх, любовь – все эти чувства можно нарисовать, смешав краски и взмахнув кистью.

Григорий, казалось, окружал Всемилу со всех сторон, опутывал ее словами, словно тонким кружевом. Она сияла от счастья, а у меня в душе росло и крепло нехорошее предчувствие беды. Нельзя идти против природы, против духов, нельзя идти против своей судьбы. Это всегда заканчивается бедой.

Бабка Ждана тоже чувствовала неладное, и говорила мне шепотом, оглядываясь на Григория:

– Змей сущий. Не веришь? А я вот тебе скажу так: каждую ночь его на лавке нет, как нет. А в окно выглянешь – он в небе ночном летает. Изгонять его надо, погубит он нашу Всемилу!

Как ни допытывался у меня Мирослав о том, почему Всемила не смотрит на него при встрече, как раньше, не улыбается, не привечает, я ничего не рассказывала ему об истинных причинах перемены в поведении сестры.

Не могла же я признаться, что Всемила подарила свою любовь чужаку. Я даже подумать об этом не смела – боялась гнева духов и отца.

Всемила и Григорий стали близки в ночь, когда луна была круглая, словно полная до краев жёлтой горечи. Отца и других мужчин в Общине не было, они были на охоте.

Я следила за Всемилой и Григорием, видела их на берегу озера, слившихся в одно единое существо. Испугавшись гнева духов, я убежала домой, но так и не смогла уснуть до самого утра, предчувствуя близкую беду…

Когда отец вернулся, он приказал немедленно отправить Григория обратно в Агеево. Всемила загрустила, перестала есть, стала бледной и тоненькой, как тростинка. Бабка Ждана шептала мне на ухо:

– Сохнет по Змею. Приворожил он ее. Долго не проживет!

Часто, проснувшись среди ночи, я видела, как сестра смотрит в маленькое оконце около кровати и что-то шепчет. Женщине полезно поговорить с Луной, выплакаться ей. Луна выслушает, мудро промолчит в ответ. Она такая же печальная, как женская душа. Женщины любят поплакать, а Луна в этом деле – лучшая помощница. Всемила плакала, а утром скрывала от отца свои покрасневшие глаза под низко надвинутым на голову платком.

Днем я часто находила ее на берегу озера, где они виделись в Григорием в последний раз. Они сидела на земле, под ветвями ивы. Казалось, обе плакали, роняя слезы в озеро…

– Сходи в Агеево, Всемира. Узнай, как там Григорий, не уехал ли… Я не могу уйти из Общины, а ты можешь, – просила меня сестра, но я только качала головой, боявшись отцовского гнева.

Но в конце концов, я не выдержала. Мне стало жаль сестру. В одно утро я сказалась дома, что буду весь день помогать тетке-пастушке следить за стадом, а сама побежала в Агеево.

Да, их любовь была невозможна. Да, у этих сильных чувств не было будущего. Но я была ребенком, и я не знала, что мне делать с сестрой, страдающей и сохнущей от сердечной тоски.

Григорий рисовал на крутом склоне холма, с которого открывался прекрасный вид на лес, поднимающийся к небу разноцветными рядам. У нас поистине прекрасная природа, дарующая жизнь и оберегающая от бед. Ее надо видеть, чувствовать, ей надо жить, в неё надо верить.

Григорий как будто видел и понимал ее силу, а еще он совсем не боялся духов, управляющих нашими лесами и всем миром. Для меня и Всемилы он был настоящим бунтарем, опровергающим истину нашей веры.

Когда Григорий увидел меня, лицо его сделалось печальным. Ветер трепал рыжие кудри. Я рассказала ему о Всемиле и замолчала, боясь поднять глаза, чувствуя, что сердце сейчас выскочит от волнения из моей груди.

Он стал бледен, серьезен, даже угрюм. Теребил в руках светлую тряпицу, сидя на складном стульчике перед деревянной доской. Я исподлобья посмотрела на испачканную краской доску: на ней был прикреплен листок, а на листке была Всемила.

Я подняла голову и открыла рот, испугавшись. Никогда раньше я представить себе не могла, что можно вот так нарисовать человека, что он живым взглядом взглянет на тебя с листа бумаги. Я в изумлении провела пальцем по рисунку.

В тот момент я поняла, почему Всемила полюбила его. В нем была жизнь – чувственная, горячая, трепетная. У него был особенная сила, которая, как я потом узнала, называется талантом. Тот, кто наделен талантом, может очаровывать им других людей. Талант – это тот же самый магический дар. Этим даром Григорий и покорил Всемилу.

– Я пытался попасть в Общину, несколько раз подходил очень близко, но собаки меня не пустили. Хоть бы один раз издали взглянуть на нее… Я очень скучаю по ней, Всемира.

Мы стояли друг напротив друга некоторое время. А потом он подошел ко мне, взял мои холодные руки в свои теплые ладони и взволнованно сказал:

– Передай ей, что если она захочет уехать со мной отсюда навсегда, ослушаться своих родных, отречься от своих духов… Если она сама захочет покинуть свой лес, то я буду самым счастливым мужчиной на свете. Я возьму ее с собой. Так и передай ей. Я буду ждать Всемилу через два дня на рассвете на этом же самом месте.