Чтение онлайн

Но вот откуда взять деньги? Еще в ноябре тройка друзей решила окончательно свой побег в Америку. Срок был назначен на июнь, июль в крайнем случае, и дана была страшная клятва все, до последнего медяка, деньги откладывать на предприятие: расходы предстояли немалые. Яков честно внес даже ханукальные деньги, щедро отпущенные дядей. Максим с Антосем старались не отставать. Рождество они пережили геройски: было много подарков, и без денег можно было обойтись. Даже коньки свои они продали весной лавочнику Шлеме на Новом базаре: в Америке катаются не на коньках, а на мустангах, как всем известно. А 1911 год они встретят уже в Америке. Интересно, какая там зима? Но остаться на «Вербе»- может быть, последней в их жизни — без гроша. . Это было бы уже слишком. Посовещавшись, решили позволить себе покутить, но не больше, чем по полтиннику на брата, зато уж потом даже и чай не пить в гимназии.

Солнце в день главного гулянья было такое, что даже в голове звенело, и все мерещились крутящиеся перед глазами цветные круги. Там, на Куликовом, уже играл духовой оркестр, верещали свистульки, стоял уже неразличимый в голоса человечий гомон. Всех тише вели себя лошади, но и они порой волновались: стоило заржать одной — и ей отвечали со всех концов площади. Мальчики разделились, условившись встретиться через час у палатки паноптикума. Каждому хотелось насладиться в одиночку так недавно приобретенной свободой.

Яков блаженно шел мимо лотков с ворохами бумажных роз, кадками с вербой, бесчисленных палаток с вафлями, свистульками, игрушками и всякой всячиной. Он сдерживался и уговаривал себя ни на что не тратить деньги, а раньше осмотреть все — как будто это было за час возможно. Для того, чтобы было легче бороться с искушениями, он немедленно купил ломоть лимонного желе, обернутый в кружевом вырезанную бумажку, и мирно предавался созерцанию, для надежности переложив драгоценный кошелек во внутренний карман на груди.

— Дяденька, вы тут пятака не находили? — послышался плачущий голос. — Такой новый совсем, и со щербинкой на краешке. .

Яков увидел мальчишку, черноволосого и худенького, одетого не лучше уличных газетчиков, а ростом примерно с себя. Мальчишка часто моргал, и видно было, что из последних сил старался не реветь. Сердце Якова преисполнилось сочувствия. Ясно было, что пятак этот был у мальчишки единственным, и вот растяпа его уронил, а теперь ищи-свищи, под ногами у такой толпы. Кто уж тут найдет, а и найдет — не будет же искать хозяина. Такое горе Яков видеть не мог, нашарил в кошельке пятак и быстро, боясь передумать, сунул мальчишке.

— Только что нашел. Твой, наверное, — великодушно соврал он, гордясь собой. Но мальчишка, вместо восторгов и благодарностей, руку Якова с сердцем оттолкнул, тихо прошипев:

— Куды суешься? Не мешай работать!

Ошарашенный Яков так и открыл рот, и непонятный мальчишка смягчился. Он положил грязноватую лапу Якову на плечо и уже дружелюбно сказал:

— Ты, парень, не обижайся. Я тебе благодарный, не думай чего. Прятай свой пятак, мне мелочь ни к чему. Жизни ты не знаешь, я погляжу. Счас, хочешь, учить буду, только под ногами не крутись. Это место ты мне попортил, пойдем на другое. Стань вон в сторонке и смотри.

В шагах двадцати повторилась та же история: горестные вопросы насчет пятака со щербинкой. Яков заметил, что мальчишка спрашивал не кого попало, а исключительно хорошо одетых мужчин с дамами. Первый просто посочувствовал и прошел мимо, а на второго дама так выразительно посмотрела, что он немедленно полез в карман за мелкой монетой. Самой мелкой у него оказался двугривенный, и он еще некоторое время уговаривал мальчишку его взять. Мальчишка благодарно просиял, показав не доросшие до полного размера, с детскими зазубринками передние зубы. Тут Яков сообразил, что новый знакомый, пожалуй, помладше его. А шустрый собиратель мелочи уже переходил на другое место, поближе к шарманщику, заработал что- то и там, двинулся дальше. . Яков, как завороженный, следовал за ним. Очень скоро мальчишка снисходительно обернулся:

— Видал миндал? Рубль да гривенник — сколько будет? Учат вас в гимназии?

— Это ты сам придумал? — с уважением спросил Яков.

— А то как же. Конкурентов нема. И тебе показываю, потому что ты не собезьянишь. Сразу видно, тютя гимназическая. Ох попался б ты такой в Ботанике!

Ботаникой одесские мальчики называли заброшенный ботанический сад над морем, одичавший и заросший — место привлекательное, но гимназистов там ловили и били жившие по своим законам уличные их ровесники.

Яков и сам понимал, что такой промысел не для него, но новым приятелем, звали его Андрейкой, искренне восхищался. Андрейка, как оказалось, тоже рос без отца, мама его стирала белье, но «счас недужает», однако было видно, что Андрейка в жизни не пропадет.

— Я знаешь как зарабатываю? Это мелочь — на вербе — а за сегодняшний вечер да завтра считай рублей десять сделаю — только так. У меня знаешь какой альт? Наш регент говорит, чтоб ему так жить, а он меня на тот год в училище Файга устроит или другого мецената найдет, только чтоб я в другой хор не ушел.

Андрейка оказался церковным певчим, и успел рассказать Якову, как страшно здорово умеют пить водку басы, как Темляков из их хора пел раньше в императорском театре, какая выгодная вещь богатые похороны и много других полезных вещей.

Уж само собой получилось, что к паноптикуму они подошли вместе: Андрейка сегодня настроен был скорее кутить, чем серьезно зарабатывать. Счастливый Максим был уже там, и коротал время, обучая своего черта проделывать тройное сальто в продолговатой склянке. Скоро подошел и Антось. У него был, как он уверял, самый длинный «тещин язык», который только можно найти. «Язык» был и вправду хороший, лиловый, с озорным завитком и с пищалкой. Чтобы удостовериться, что Антось не преувеличивает, все немедленно его опробовали, сколько хватило дыхания. А вокруг все гремело:

— Детская панорамка-калейдоскоп! Двадцать тысяч видов! Хочешь панорамку, деточка? Какой умный мальчик! Мадам, не обделяйте ребенка, сделайте ему золотое детство!

— Чибрики, ай чибрики, сладкие сахарные!

— Чудо двадцатого века, картонная лягушка прыгает на живого человека!

У мальчиков как раз хватило денег на четыре билета в паноптикум. Андрейка, само собой разумелось, был приглашен, и тоже созерцал «настоящий череп Александра Македонского в детстве», русалку, выловленную в южных водах, и розовую колышущуюся грудь бесконечно умирающей Клеопатры с прильнувшей к ней черной змейкой. Но самое главное удовольствие было еще впереди. Выйдя из палатки, Андрейка сделал широкий жест и заявил: