Чтение онлайн

Однако Нони раздумывала лишь мгновение. А потом сказала, тихо, но очень твердо:

– Оставайся с матушкой, Сибилль. Ты, конечно, нужна ей.

Что я могла сказать? Я не могла ослушаться сразу и матери, и бабушки и нехотя поставила корзинку на пол. А бабушка ушла одна.

Уложив мать в постель, я на всякий случай приготовила ей успокоительный сбор, хотя и не заметила у нее никаких признаков лихорадки. Однако в глазах ее было странное, тревожное и почти безумное выражение. Наверное, решила я, горе вконец расстроило ее нервы, несмотря на снотворное питье, которое она пила накануне. Напоив ее успокоительным отваром, я села рядом с ней на кровати и занялась своим свадебным платьем. Я болтала о всякой ерунде, о деревенских новостях, надеясь, что это хоть как-то развлечет ее.

Но с каждым часом она становилась все более беспокойной и то и дело посматривала в открытое окно. Я пыталась проследить за ее взглядом, но видела лишь пыльную дорогу, которая вела в Тулузу и большой город на севере. Другая дорога вела на восток, к замку и виноградникам сеньора. Всякий раз, когда я поднималась, чтобы сделать что-то по дому, мама хватала меня за руку и требовала, чтобы я сидела рядом с ней.

Время близилось к полудню. Она была уже так возбуждена, что едва могла усидеть на месте.

– Что случилось, матушка? – спрашивала я снова и снова.

Но она лишь бормотала в ответ:

– Посмотрим, посмотрим… И снова глядела в окно.

Наконец она с необычайной живостью вскочила с постели и махнула мне рукой, чтобы я сделала то же самое. Опершись локтем на подоконник, она показала мне на пятно в отдалении.

– Мари-Сибилль, у тебя глаза получше. Скажи, что ты видишь.

Я вгляделась в пятно, как она и просила. И увидела вдали повозку, запряженную двумя лошадьми. Она двигалась в сторону нашей деревни, вздымая на дороге столб пыли. Когда повозка немного приблизилась, я разглядела на ней двоих мужчин.

– Кто они? – спросила матушка, чуть не задыхаясь от волнения.

Я обратила внимание на то, что они вооружены мечами и одеты в одинаковые шапки и туники.

– Жандармы, – сказала я, удивляясь, что это могло привести городских полицейских в нашу маленькую деревушку. И тут заметила, что в повозке сидит еще один человек, весь в черном. – Жандармы, а с ними священник.

Мать, стоявшая рядом со мной, так задрожала, что у нее подогнулись ноги. Я подхватила ее, не дав ей упасть. И уже почти довела ее до постели, когда она вдруг больно схватила меня за плечи и, распахнув безумные глаза, прокричала:

– Мари-Сибилль! Ты – моя дочь, только моя! И ты знаешь, что я люблю тебя больше жизни!

– Я знаю, матушка, знаю. Успокойтесь, – умоляла я, укутывая одеялом ее худые ноги, укладывая ее на подушку.

Но она не успокаивалась. Я обернулась и снова взглянула в окно, хотя мама крепко держала меня за плечи, и увидела, что повозка повернула на восток.

– Посмотрите же, матушка, – весело сказала я. – Вам не стоило так бояться – они направляются в замок сеньора. Они едут совсем не сюда.

Но мои слова не подействовали на нее.

– Я люблю тебя, Мари-Сибилль. Ты должна понять, как сильно я тебя люблю!

– Я понимаю это, матушка, и я тоже люблю вас, – ответила я, испугавшись, что она находится на грани помешательства.

Ее сотрясала дрожь, и возбуждение не спадало. Но лоб и щеки оставались прохладными. Так что я вскарабкалась на постель, села рядом с ней и снова занялась шитьем, тщетно пытаясь успокоить ее и отвлечь от того непонятного, что ее тревожило. Наконец она затихла. Но сидела с прямой спиной, не отрывала застывшего взгляда от окна и так сильно сжимала руками одеяло, что костяшки пальцев побелели.

Прошло какое-то время, и вдруг она вскрикнула. Оторвавшись от шитья, я увидела, что она по-прежнему смотрит в окно – на повозку с жандармами, уже возвращавшуюся из замка сеньора.

Я встала и подошла к окну.

– Все в порядке, матушка, вы видите? Они возвращаются в город, сюда они не заедут…

Но не успела я произнести эти слова, как на меня нахлынул ужас.

Потому что сзади в повозке сидел не один человек, а двое.

Конечно, на таком расстоянии я не могла рассмотреть лица. Но я разглядела священника, а рядом с ним еще одну фигуру в черном. И это была женщина. Но любой из нас способен узнать дорогого, любимого человека на любом расстоянии.

Не успела я в ужасе обернуться к матери, как она оказалась рядом со мной и, с удивительной силой схватив меня за запястье, рванула меня и поставила лицом к себе.

– Я сделала это только потому, что люблю тебя, Мари-Сибилль! – крикнула она. – Посмотри, что я нашла! Посмотри, что эта женщина сделала со мной!

В этот момент я была так потрясена, что ей удалось легко подтащить меня к постели. Продолжая держать меня, свободной рукой она вытащила из-под тюфяка нечто, завернутое в потертую шелковую ткань черного цвета. Швырнув это на тюфяк, она развернула ткань, и я увидела куклу, сшитую из лоскутков и набитую листьями и землей. Она явно была женского пола, о чем свидетельствовала вышивка, означающая черты лица и волосы. Вышивка была сделана черным – потому что обычно я вышивала и шила более светлой ниткой и обязательно заметила бы пропажу. На груди куклы висел на черном шнурке золотой амулет Жакоба, а на глазах у куклы была черная повязка.

Черный цвет защищает, если его носить добровольно.

Черный цвет угнетает, если его принуждают носить.

– Проклятие! – прошипела мать. – Она наложила на меня проклятие, так же как наложила проклятие на твоего бедного отца – убила его, понимаешь? Но она не может убить меня. Я – христианка, верующая в Бога, и Он спас меня. Поэтому я должна спасти тебя, так говорит отец Андре. Мари, милая, она всегда хотела сбить тебя с истинного пути и привести тебя к дьяволу! Всегда хотела! Но я ей не позволю! Удивляюсь только, почему она просто не задушила меня, пока я спала…

Я слышала слова матери, но не могла ничего сказать в ответ. Нони, моя родная Нони использовала магию для того, чтобы управлять мной!.. Это невозможно! Но доказательство лежало у меня перед глазами. И тогда на глазах у матери я сорвала с куклы золотой талисман, связывающий меня с Жакобом и теми людьми, которые служили мне до самого смертного вздоха.

А потом сорвала с глаз куклы повязку. И в тот же миг закричала от боли и любви, потому что поняла, что была готова сделать ради меня и ради расы моя бабушка.