Чтение онлайн

— Если мы завтра не уйдем, доктор, нам крышка.

Рвота и диарея продолжались до тех пор, пока не наступил рассвет. Окраина Умани смердила, и я не знал, что собираются предпринимать немцы в этой связи. Очень скоро, а это случится уже сегодня, солдаты и офицеры заболеют сами. Рвота — ерунда, но вот тиф — это-то фашисты должны были предусмотреть?

Утром всех, кто имел признаки болезни, расстреляли на выходе из Умани. Солдаты просто хватали всех, кто морщился, сдерживал рвоту ладонями, хватался за зад — выхватывали из строя, сбрасывали в кювет и пристреливали.

Три километра пути. Оглянувшись, я увидел дорогу, вдоль которой беспрерывной грядой лежали трупы. Немецкая медицина открыла для меня новое в методике лечения тифа и дизентерии…

Когда нас довели до водокачки, я понял, что сегодня последний день, когда я могу двигаться. Об этом я и сказал Мазурину.

— Вы держитесь молодцом, Касардин, — похвалил он, — а вот я еле передвигаю ноги.

Мы опять были на «вы», и это значит, что перед капитаном снова забрезжил свет надежды.

— Последний поворот, — сказал он, — за этим поворотом заканчивается кукурузное поле, доктор… мы должны…

Сзади шел обершутце — старший солдат, что ли… в этом низшем звене я разбираюсь совсем уж плохо, и читал письмо. Из дома, надо полагать.

Колонна завернула и потянулась вправо, очерчивая своим неровным движением угол поля, заросшего кукурузой в человеческий рост. В США я видел и повыше заросли, и побольше початки, и покрупнее зерна в них…

Оставалось до поворота, который выводил нас на прямую перед водонапорной башней, не более десяти метров.

Я чувствовал, как напряжен Касардин.

Обершутце бросил взгляд перед собой, мысленно задавая курс на ближайшие десять шагов, и снова углубился в чтение.

Мы были последними, кто отстал на два шага. Конвой из пеших немцев уже ушел за поле и скрылся. То есть скрылись — мы…

Мазурин развернулся кругом и бросился на обершутце грудью.

Я, упав на капитана, заслонил ладонью немцу усатый рот.

— В Первую мировую тебя, сука, не научили русским не доверять?! — зловеще прошипел чекист, выхватывая из ножен солдата тесак.

Я изо всех сил одной рукой придавил распахнутый рот, локтем второй надавил немцу на шею.

Описав полукруг, тесак со смачным хрустом вошел в грудь эсэсовца по самую рукоятку.

— В поле, быстрее в поле! — крикнул мне Мазурин.

Я ухватил за ноги, в то время как капитан держал немца за шиворот, и мы потащили агонизирующее тело в кукурузу.

— Ганс!

Это было настолько неожиданно, что я и Мазурин рухнули на землю одновременно. Эсэсовец попался из крепких и в свои пятьдесят никак не хотел умирать. Он сучил ногами, ломал стебли и судорожно выворачивал руки. Он не хотел умирать.

Стиснув зубы, Мазурин выхватил из его груди нож и всадил туда, где, по его и моему мнению, у немца должно быть сердце. Вырвавшаяся из первой раны струя крови окатила нас почти по пояс. Гейзер крови в одно мгновение залил начавшие желтеть обвислые листья, а сзади снова послышалось: «Ганс?» — но уже ближе и отчетливее.

Медлить было нельзя. Я выдернул нож из обершутцевой груди и встал на ноги. Через секунду мы увидели друг друга — крупный унтер и я.

— За мальчика, сука!.. — прошептал я и одним движением рассек острым как бритва ножом горло с дрожащим кадыком.

Унтер качнулся, изумленно посмотрел на меня, приложил руку к шее… и только потом из огромной раны полилась кровь. Я хирург… Рассечь сонную артерию мне ничего не стоит. Так же, как сшить ее.

Я выдернул из кобуры унтера «парабеллум», Мазурин опустошил карман обершутце. Я увидел трофейный, а теперь возвратившийся «ТТ».

— Через поле, Касардин, быстрее!

Эта фраза была лишней.

Я знал, что нужно через поле.

Треск кукурузных стеблей заглушал все звуки. Мы бежали с Мазуриным, превозмогая боль. Чтобы жить, нужно было бежать. Чтобы бежать, нужны были силы. Силы покинули нас давно, но жажда жизни, казалось, компенсировала эту недостачу. Как врач, я знал, что марш-бросок не может продолжаться долго. Очень скоро нас накроет пустотой, и тогда мы просто сляжем.

— Капи…тан… Переходим… на шаг…

Я даже не узнал свой голос. Это кто-то свистел рядом с моим ухом — слабый и безвольный.

Трусца привела к тому, что мы стали передвигаться зигзагами. Мазурин выплеснул остатки сил на немца, и, оглянувшись, я увидел, как он, уже не попадая в символически расчищенное мной пространство — раздвинутые в стороны стебли, уходит то вправо, то влево, втрое усложняя свой путь.

Прихватив за руку, я уже шагом повел его за собой. Голова его была опущена, «ТТ» болтался в опущенной руке, и я удивлялся, где он находит силы его не бросить.

— Чертово колесо, капитан…

— Что? — буркнул он, не поднимая головы.

— Чертово колесо… В условиях плохой видимости и когда нет визуальных ориентиров, человек идет по кругу. Он уходит влево…

— Ерунду говоришь…

Опять на «ты». Оставляет, оставляет мужество моего подельника…

— Правой ногой человек делает шаг больший, чем левой. Мы прошли около километра… И я не удивлюсь, если скоро мы выйдем к водокачке.

Как писал в конце каждой своей теоремы Евклид — «что и требовалось доказать».

— Касардин, перестаньте меня нервировать. Скоро мы выйдем в лес!.. Я видел с башни рощу, метров через пятьсот мы в нее упремся…