Чтение онлайн

Обе стороны взялись за оружие. Не знаю, кто выстрелил первым, да и какая разница: сколько тонн антивещества нужно, чтобы перебороть силу, способную выжать мощность Солнца из газового шара немногим больше Юпитера? Или «Роршах» тоже примирился с поражением, и обе стороны нанесли друг по другу самоубийственный удар?

Не знаю. Большой Бен заслонил их за пару минут до взрыва. Поэтому, вероятно, я до сих пор жив. Он встал между мною и опаляющим светом, точно монетка, закрывшая Солнце.

«Тезей» не прерывал связь до последней микросекунды. Каждый миг рукопашной, каждый последний отсчет, каждый вздох. Все шаги и ходы. В моем распоряжении телеметрия. Я могу разложить ее на любое число графов, дискретных или непрерывных. Я могу преобразовывать их, ротировать, сжимать и переводить на языки, доступные любому союзнику. Возможно, Сарасти был прав, и эта информация жизненно важна. Но я по-прежнему не вижу в ней смысла.

Прежде виды вымирали. Сейчас они уходят в отпуск.

Дебора Макленнан.

График наших реконструкций

– Бедняга, – сказала Челси, когда мы расходились. – Иной раз мне кажется, что тебе никогда не бывает одиноко.

Тогда я удивился, не понял, почему ее голос звучал так грустно, а теперь жалею, что она ошиблась.

Знаю, мой рассказ не был безупречен. Мне пришлось распотрошить фабулу, нанизав ее ошметки на нить смерти, растянутой на десятилетия. Видите ли, сейчас я живу лишь один час из каждых десяти тысяч. К сожалению, приходится… Если бы только я мог проспать всю дорогу домой и избежать пытки недолгими редкими пробуждениями.

Я бы попытался, но постоянно умирал во сне. Человеческие тела искрятся от осадка накопленных за годы жизни радиоизотопов – сверкающих осколков, ломающих на молекулярном уровне клеточные механизмы. Обычно в этом нет беды: живые клетки быстро компенсируют ущерб. Но мои, не мертвые, позволяют ошибкам накапливаться, а дорога домой гораздо дольше нашего путешествия к «Роршаху». Я лежу в гробу и ржавею, поэтому бортовые системы время от времени меня воскрешают и дают плоти возможность подлатать себя.

Иногда они говорят со мной, зачитывают системные показатели и передают редкие весточки, пришедшие с Земли. Но обычно оставляют наедине с раздумьями и машиной, тикающей на месте моего левого полушария. Так что я разговариваю сам с собой, перевожу историю нашего полета и мои умозаключения из живого полушария в синтетическое. Так идет время: краткие, яркие мгновения осознания – и долгие годы мертвенного забытья между ними. Возможно, эта затея с самого начала была бессмысленной, и никто меня не слушает. Неважно, это мое ремесло.

Так что вот мемуары, надиктованные машине плотью. История, которую я за неимением заинтересованных слушателей рассказываю сам себе. Так может любой, у кого есть хотя бы полголовы.

* * *

Сегодня получил письмо от папы. Как он выразился, «до востребования». Думаю, это была шутка, из уважения к моему неведомому адресу. Он просто швырнул сообщение в эфир, на все четыре стороны и понадеялся, что сигнал доберется до меня, где бы я ни был.

Прошло почти четырнадцать лет. Теряешь счет таким вещам.

Хелен мертва. Небеса… очевидно, сломались, или их уничтожили. Возможно, реалисты наконец добились своего. Хотя сомневаюсь. Отец, похоже, считал ответственным кого-то другого. Деталей он не сообщал. Может, и не знал их. Он с тревогой говорил об усиливающихся беспорядках. Наверное, мои коммюнике о «Роршахе» просочились в общий доступ, или публика пришла к очевидному заключению, когда от нас перестали приходить открытки. Они не знают, чем закончилась наша история, и, должно быть, сходят с ума от неизвестности.

Меня охватывает ощущение, что это не все, отец о чем-то не осмелился упомянуть. Вероятно, это мои фантазии. Казалось, его беспокоит даже новость о новом пике рождаемости, а ведь после целого поколения упадка она должна была стать поводом для празднества. Если бы мою «китайскую комнату» не сломали, я бы все понял и разобрал каждую фразу до запятых. Но Сарасти разбил все инструменты, теперь они едва пригодны для работы, а я слеп, как любой исходник. Остались лишь неуверенность, подозрение и нарастающий ужас от осознания того, что, даже лишившись лучшей части своих трюков, я прочел сообщение правильно.

Думаю, отец предупреждал: «Не возвращайся!»

* * *

Еще папа сказал, что любит меня. Что тоскует по Хелен, и что она жалела о чем-то, совершенном еще до моего рождения, – о каком-то упущении или слабости, вызвавшей нарушения в моем развитии. Он пустословил. Не знаю, к чему… Какой же властью теперь обладал отец, что затребовал такую передачу и, по большей части, потратил ее на эмоции?

Господи, как я дорожу ею, каждым его словом.

* * *

Я падаю по бесконечной напрасной параболе, подчиняясь лишь инерции и тяготению. «Харибда» не смогла найти поток антивещества; «Икар» то ли потерял ориентацию, то ли его вообще отключили. Наверное, можно было послать сигнал и спросить, но я не тороплюсь. Мне еще долго лететь. Пройдут годы, прежде чем я оставлю позади хотя бы царство долгопериодических комет.

Кроме того, я не уверен, что хочу сообщать кому-то о своем местоположении.

«Харибда» не заморачивается с маневрами уклонения: в них не было смысла, даже если бы у меня осталось лишнее горючее, а враг находился бы где-то рядом. Можно подумать, он не знает, где находится Земля.

Но я почти уверен, что шифровики взлетели на воздух вместе с моими сородичами. Искренне признаю – они сыграли партию достойно. А может, им просто повезло. Случайный разряд подталкивает пехотинца Бейтс открыть огонь по безоружному шифровику. Несколько недель спустя Колобок и Растрепа используют его труп для бегства. Электромагнитные силы щекочут случайный набор нейронов в голове Сьюзен; а потом в ее мозгу возникает новая личность, которая перехватывает управление и швыряет «Тезей» в жадные объятия «Роршаха». Слепой случай, дурная удача, и ничего больше.