Чтение онлайн

Высоко в небе парил ястреб. Он то поднимался под самый купол неба и становился едва заметной точкой, то вдруг стремительно падал вниз, превращаясь в грозную птицу, заставлял прятаться под куст серую куропатку и зарываться поглубже в нору тщедушного хорька. Ястреб не искал поживы, птица наслаждалась полётом, пробуя крепость своих крыльев в упругом потоке ветра. И они, послушные его воле, возносили гордеца на ещё большую высоту.

Ястреб наслаждался полётом, так путник, томимый жаждой, не может напиться досыта, так тать одним поклоном не может замолить тяжкий грех. Ястреб всё летал и летал, умело лавировал в потоке ветра, словно желал убедиться: а не ослабели ли его крылья в сытой, но тесной княжеской клети? Нет, не ослабел ястреб. Он замечал малейшее движение на далёкой земле, видел переполох птиц на речной заводи. Однако не спешил спуститься вниз и тем самым оборвать сладостные мгновения полёта.

Василий Васильевич смотрел на любимца с надеждой. Эго был ястреб, которого сокольники поймали два года назад. Птицу поили святой водицей, дабы рос он сильным и смелым, скармливали ему свежее мясо. Ястреб одинаково охотно попивал святую воду и сглатывал горячую кровь. Разве мог думать Василий Васильевич, что любимый ястреб, выпущенный в небо с его руки, уже никогда не вернётся на кожаную перчатку? И судить его за это грешно, разве способна гордая душа вынести плен?

Прошка Пришелец не мешал разговорами господину, Василий Васильевич любил порой помолчать. Он ехал рядом, зыркая по обеим сторонам. Мысли Прошки были заняты совсем не полётом ястреба. Прошка думал о девке, с которой переспал на сеновале. Спелая была девка, ядрёная, из великокняжеской дворни. Поначалу-то всё брыкалась, а как прижал покрепче, так и сомлела. До сих пор Прошка чувствовал на шее жар её поцелуев, вкус пухлых, сладких губ. Он заволновался, вспомнив ту ночь.

Уже прошла неделя, как великий князь Василий прибыл в Москву. Изменники наказаны, закованы в железо и сидят в темницах, только лихоимец Иван Всеволожский где-то скрывается.

Василий Васильевич, задрав голову, смотрел на волнующий полёт птицы, и оставалось только дивиться, как держится на его макушке княжеская горлатная шапка. И ничего не было для него сейчас важнее, чем самозабвенный полёт птицы.

— Не вернётся ястреб, государь, — оторвался Прошка от своих дум, — видишь, крыльями машет. Это он прощается с тобой.

Жаль стало князю Василию птицы, такой уже больше не будет, и, оборотись к Прошке, спросил:

— Боярина Всеволожского разыскали?

— Покамест нет, князь, — выдохнул Прошка. — Гонцов во все города отослали. Видать, запрятался где-то, лихоимец! Но ничего, сыщем мы его! Будет знать наперёд, как государю изменять. Другим неповадно будет.

Отвлёкся князь на минуту, а ястреб пропал с небес. Устал от долгого внимания и улетел за лес, где, быть может, надеялся отыскать себе пару.

Вчера великий князь встретился с Марфой. Боярышню Василий навестил тайно, только ночь и была свидетелем. Всё глубже увязал во лжи великий князь, погружаясь в сладостный грех. И предстоящая расправа с Иваном Всеволожским виделась ему как освобождение от крепких пут. Василий Васильевич мог обмануть великую княгиню, но разве можно перехитрить бестию Прошку. И сейчас, поглядывая на него, московский князь читал в его глазах ехидную усмешку. Давно уже для Прошки не секрет отношения князя с дочерью Ивана Всеволожского.

А ястреб вернулся из-за леса с добычей, сжимал крепкими когтями длинную змею. Укрепилась гадина и давай ястреба обвивать, к земле тянет. Тяжело теперь давалась ястребу высота. Князь с Прошкой замерли, с волнением наблюдали за борьбой в небе. Покрутился ястреб, пытаясь избавиться от змеи, а потом, кувыркаясь, упал в лес, ломая крылья о крючковатые ветки.

Видно, так злые силы борются с добром, и не всегда побеждает правое дело.

Взгрустнулось великому князю. И свободы досыта не попил. Эх, бедняга! Возможно, именно так и должен был умереть ястреб великого князя, разбившись грудью о землю. И снова мысли вернулись в светлицу Марфы.

Она — девка сытая да ладная. И Василий Васильевич не без удовольствия вспоминал вчерашнюю ночь. Он перебирал в памяти все ласковые слова, которые нашёптывала ему боярышня наедине, и ощущал, что слова эти, так же как и её горница, обладали своим особенным цветом и запахом. Они казались московскому князю васильковыми, душистыми, как свежее сено, и податливыми, мягкими, как первая весенняя трава. Он поглаживал девушку по голове, и ладонь утопала в мягком шёлке волос. Существует на Руси поверье, по нему женщина никогда не должна показывать своих волос, не может выйти за околицу простоволосой. Есть в них якобы сатанинская сила, что способна испепелить траву, навести мор на людей и скотину. От волос Марфы, наоборот, веяло покоем, теплом, были они мягкими, пушистыми. Не великокняжеские хоромы у боярышни: всего лишь горница одна. Вместо стекла — серая полупрозрачная слюда, вместо мягкого ложа — сено, укрытое холстиной. Но не было для Василия лучшего места, чем эта светлица.

— Князь, — Марфа посмотрела на Василия Васильевича, и по этому напряжённому голосу он понял, что речь пойдёт о главном. — Я знаю, что ты гонцов по Руси послал, батюшку моего ищешь. Что же ты с ним делать собираешься?

Боярышня лежала неприкрытой, не стыдилась любимого. Округлые бёдра, плечи манили великого князя. «Эх, ежели б такую красоту великой княгине!» — подумалось Василию. Не было у Марии ни этих рук, ни шеи лебединой, пышности и дородности. «Вот если бы Марии чуток от того, что досталось дочери Всеволожского, быть может, и жизнь складывалась бы у меня совсем по-иному», — убеждал себя князь. Конечно, великая княгиня красива: и ростом удалась, и походка плавная, будто по кругу в танце плывёт, но было в ней излишнее изящество, хрупкость, что деревенскими бабами, приученными к труду, считалось почти за изъян.

При упоминании о боярине Всеволожском московский князь нахмурился, но разве мог он солгать этим глазам?

— Боярин Иван Всеволожский будет наказан, — произнёс он сухо, а ласковая мягкая рука боярышни легла на его грудь, и тепло от неё через кожу проникло в самое нутро. — Бояре судить его будут, — произнёс он тише, — что смогу, то и сделаю. Бог даст, жив будет.

Прошка первый разглядел гонца. Он мчался к великому князю на сером скакуне, и за ним развевался длинный шлейф пыли.

— Великий князь, Василий Васильевич, — оборотись к Василию, сказал Прошка, — никак, гонец к тебе спешит. Видать, новость какую везёт.

Василий пробудился от дум.

Гонец спешился, бросил Василию Васильевичу в ноги шапку и, сияя, сообщил:

— Боярина Ивана Всеволожского, сына Дмитрия, в Костроме сыскали. У боярина Ноздри в тереме прятался. Там ещё двое Юрьевичей были. Не хотели они изменника давать, так мы его силой отняли.

— Где он?

— Бояре со дружиной до Москвы его везут. Что с ним повелишь делать, великий князь?