Чтение онлайн

Василий Васильевич оглядел свою немногочисленную рать и произнёс, прервав все мечты и ожидания своих ратников:

— Во Владимире останавливаться не будем. Едем дальше.

— Куда же дальше, князь?

— В Нижний!

Приуныли враз бояре и челядь. Скрывая от Василия Васильевича досаду, воротили носы ратники, и бестолковой сейчас казалась песня Прошки. Скоро угасла и она, не поддержанная никем.

Опытными ловчими оказались Юрьевичи: заставы, выставленные на дорогах, извещали их, что Василий свернул с Владимирской дороги и пошёл в Нижний Новгород. Василий Васильевич чувствовал за спиной дыхание братьев и знал — остановись он во Владимире хотя бы на день, сечи не избежать.

Не было сейчас на Руси человека, которому бы он сумел довериться, а князь нижегородский тоже себе на уме. В темницу, конечно, не запрет, но и против Юрьевичей вряд ли захочет выступить. В Орду надо ехать, к хану Улу-Мухаммеду, вот кто не обидит. А там, может, и стол московский сумеет вернуть.

— В Бахчисарай едем, — повернул на ордынскую дорогу князь Василий. — Заступничества у хана Мухаммеда просить станем.

Юрий возвращался с охоты и с дороги видел, как бабы, подоткнув подолы, дёргали сорную траву. На руке сокольника тихо клекотал ястреб. Не было сейчас для Юрия Дмитриевича милее музыки, чем голос птицы.

— Восточный ветер дует, князь. К напасти это, — произнёс сокольник. — Видать, быть в этом году болезням. Примета такая есть на Луку Ветреника.

Не хватало Юрию Дмитриевичу Семёна Морозова, вот кто мог его добрым словом утешить. А с сыновьями, кроме родства, ничего и не связывает. Сказано им было не трогать Василия, а они его до сих пор по всей Северной Руси, как зайца, выслеживают.

Когда подъезжали к Москве, у самого моста князя вдруг неожиданно качнуло, да так крепко, что, не держи он поводья, слетел бы с седла. Оглянулся назад Юрий, кажись, никто не приметил его слабости, лишь конь, видно почуяв тайный недуг хозяина, пошёл ещё тише; старался ступать осторожнее по неровной дороге.

Вечером Юрию Дмитриевичу сделалось совсем худо. Кожа покрылась красными пятнами, и князя стал одолевать жар. К утру ему полегчало, и тело его, как и прежде, наполнилось привычной силой. Но он не знал, что болезнь уже завладела им, и через некоторое время на коже появились кровоточащие язвы. Юрий слёг. Знахарки, приглашённые к больному князю, пичкали его разными травами, шептали молитвы, но Юрию Дмитриевичу становилось всё хуже.

Боясь княжеского гнева, старухи утешали его, твердили:

— Потерпи, князь. Потерпи самую малость, батюшка, хворь и отойдёт.

— А если не отойдёт? — неожиданно спросил князь.

И только самая смелая ответила:

— Если не отойдёт хворь... значит, Господь к себе заберёт, батюшка.

Для всех было ясно, что болезнь отняла у князя последние силы и дни его сочтены.

Галицкие бояре, пришедшие за Юрием в Москву, не отходили от своего господина. Как могли, помогали своему государю: кто пить подаст, слово доброе скажет, ведь вместе много дорог пройдено.

— Виноват я перед великими княгинями, — тихо говорил князь. — В заточение я их отправил... в Звенигород. — Лицо его кривилось и в мерцании свечей выглядело мертвенно-бледным. — Я бы ещё перед Василием Васильевичем повинился, братичем моим. Видно, это Господь меня за многие злодеяния наказывает. Дьяк! — крикнул князь, собирая последние силы.

— Здесь я, батюшка! Здесь! Чего писать-то прикажешь? — дьяк разглаживал бумагу ладонью.

— Пиши вот что... Стол московский оставляю князю... Василию Васильевичу.

Не удивились бояре решению князя. Совестлив Юрий Дмитриевич. Бывало, слугу накажет за провинность, а потом сапоги ему дарит.

Дьяк добросовестно выводил буквы, то и дело макал перо в чернильницу. Большая тёмная капля вдруг капнула прямо на бумагу. Дьяк слизал чернила и продолжал писать дальше.

— Пиши... что винюсь перед ним, прошу прощения, как у старшего брата... — не успел князь закончить свои предсмертные указания, захрипел да и почил с миром.

Дьяк, отерев чернильные руки о кафтан, прикрыл умершего.

Великого князя Юрия Дмитриевича похоронили в Архангельском соборе у восточной стены. Угомонился беспокойный князь. Московские и галицкие бояре, прекратив прежнюю вражду, собрались вместе, стали решать, что делать дальше. Кресло великого князя оставалось свободным, и бояре поглядывали ненароком в дальний угол, словно надеялись, что Юрий Дмитриевич сумеет справиться с такой напастью, как смерть, и встанет из могилы.

Первым заговорил конюшенный Григорий Плещеев, он был старейшим из бояр:

— Господин наш, князь Юрий Дмитриевич, повелел звать на московский стол Василия Васильевича. У Юрия Дмитриевича три сына осталось. Васька Косой мог бы быть московским князем по новому праву. Что скажете, бояре?

С лавки поднялся постельничий [36] , боярин Сабуров Пётр.

— Можно было бы уважить волю князя Юрия Дмитриевича. Только ведь её как будто бы и не было. Митрополит должен стоять рядом у постели и подтвердить слова покойного, а Юрий отошёл неожиданно, даже причастие не успел принять. И волю свою он до конца не изрёк. А где Василия Васильевича сыскать? Рыскает он где-то по Руси что волк без логова. А Юрьевичи рядом, вот им и нужно писать! А там как Бог даст.

На том и порешили.

Полки Дмитрия Шемяки торопились по Владимирской дороге вслед князю Василию. Он находился в двух днях пути, и пыль едва осела на придорожную траву.

Со стороны Владимира навстречу воинству спешил гонец.

— Эй! — Детина осадил коня рядом с ратником, чинившим в стороне от дороги огромную пищаль [37] . — Как великих князей Василия и Дмитрия сыскать?

— А чего их искать, — отложил в сторону оружие ратник. — Дмитрий час назад уехал, говорят, зайца гонять. Его полки на лугу. А Василий здесь... Вон в тех хоромах брата ждёт. Коням отдых нужен, семь дней под седлом.