Оккупация
Шрифт:
Ещё проще оказалось со стихотворением. Их, таких стихотворений с похвалой любимому Сталину, все праздничные газеты помещали. Переписал три стихотворения, стал думать, какое предложить. И тут озорная мысль пришла в голову: «Напишу-ка сам стишок, подпишу чужой фамилией и вместе с другими редактору предложу. Пусть выбирает!..»
К вечеру в подвале стало шумно, – Бушко заявился, словно луч солнца в подземелье заглянул. Форма на нём офицерская, сапоги гармошкой и начищены до блеска. На боку в новенькой кобуре – пистолет, хотя оружие после войны разрешалось только офицерам.
Долго у наборных касс стоял и что-то девчатам выговаривал, слышались обрывки его фраз:
– Вышла замуж – живи, а бегать нечего.
Наташа негромко возражала:
– Не расписаны мы. А ты не встревай в чужую жизнь. Слышишь? Смола липучая!..
Бушко ко мне подошёл.
– Ого! Уж и за перо взялся. Пиши, пиши – бумага всё стерпит. – На стихи глянул: – А это что?.. Никак уж и поэтом заделался. – Бегло пробежал одно стихотворение, другое… Швырнул мне под нос. – Ну, нет, старик, такое не в газету, а туда отнеси… – Кивнул на угол, где помещался туалет. – Стихи праздничные. Они все такие. – Взял он стихотворение «Сталин – наш рулевой». Читал внимательно. – Ну, это – другое дело. Блестяще написано. И тема – Сталин, рулевой… Тут бы ещё добавить: «всех времён и народов».
Я другое ему подаю – и в нём про Сталина. Он и про это залепетал: «Здорово! Ну, здорово. Это прекрасное стихотворение».
Бушко письма читал вдумчиво, серьёзно. Оригиналы посмотрел, сверил. Вставая, заключил:
– А это не надо. Так, старик, не пишут. Брось в корзину и редактору не показывай.
Внутри что-то упало, оборвалось. Слышал я, как в висках ходила толчками кровь. Уронил над столом голову, думал: «Не выйдет из меня журналиста…»
Мысленно вижу Тракторный, проходные ворота… Вспоминаю, как сразу же после войны приехал на завод. Он был разбит, но главную контору восстановили, ко мне навстречу вышел Протасов Николай Петрович. Он был начальником сборочного, теперь стал директором завода. Шагнул ко мне:
– Вань – ты?..
– Я, Николай Петрович, я.
– Жив. И каков молодец!..
Обхватил меня, как медведь, замер на моём плече.
– В наш цех пойдёшь. Восстанавливать будешь.
Долго смотрел на меня, толкнул в плечо:
– Заместителем начальника цеха назначу.
– Да какой же я заместитель, – я и мастером-то был не настоящим, а так – детали по станкам развозил.
Посуровел лик могучего человека, глухо проговорил:
– Тебя, Иван, теперь хоть министром ставь. Вон они, ордена-то на груди – чай, недаром достались. Ты мне скажи: когда на завод вернёшься? Я тебе квартиру подготовлю.
Вспомнил всё это, и радостное тепло разлилось под сердцем. Ну, а эта… журналистика… Не по мне, значит, не моё.
Пока этак я думал, ко мне со спины редактор подошёл. Шмурыгнул носом, крякнул. Руку к моим письменам тянет.
– Написал что ли?
Поднялся я, принял стойку «смирно».
– Да нет, товарищ майор, Бушко сказал, не годится всё это.
На край стола подсел. Читает. А у меня сердце к пяткам покатилось, захолонуло всё в груди. Думаю так: «Прочтёт сейчас и вернёт мне моё творчество. И ничего не скажет, пойдёт в глубь типографии, пиво будет пить».
Майор читал быстро. И письма солдат в аккуратную стопку складывал. Прочитал передовицу – и тоже аккуратненько на письма положил. Стихотворения тоже прочёл – моё оставил, а три другие в сторону отложил. И затем взгляд полусонных оплывших глаз на меня поднял и долго смотрел мне в глаза.
– Получится, – сказал хрипловатым голосом.
– Что получится? – выдохнул я.
– Газетчик из тебя… получится.
И на углу каждой моей заметки написал: «В набор». И отнёс девчатам:
– Набирайте в номер.
Квартиру мне, как обещал ефрейтор Никотенев, не нашёл. И будто бы забыл о своём обещании, а дня через три моей новой жизни ночью пришёл в типографию, разбудил меня.
– Пойдёмте со мной, вызволим Наташу.
– Откуда вызволим?
– Пойдёмте.
В руках у него были ломик и плоскогубцы. Я наскоро оделся и пошёл с ним. По дороге он говорил:
– Капитан Плоский хочет на ней жениться, а только не мычит – не телится, зато взаперти держит.
– Как взаперти?
– А так: закроет в квартире, а сам уйдёт куда-то. Регина Шейнкар у него есть.
И потом, огибая угловой дом, продолжал ворчать, как старик:
– И мужик вроде бы завалящий, посмотреть не на что, а поди ж ты: двух баб норовит.
– А Наташа… Знает она об этой… как её – Шейнкар?
– Знает, конечно, да деться некуда. Он её давно захомутал, – ещё там… когда мы в Польше были.
– Как я чувствую, она вам нравится, – сообщил я ему свою догадку.
– Про меня можно говорить, как про того солдата: «Солдат, солдат, ты девок любишь?» – «Люблю», – говорит. «А они тебя?» – «И я их» – отвечает.
Ефрейтор засмеялся, и смех его, пулемётно-такающий, дробно покатился в глубь тёмной улицы.
Открыли калитку и прошли в сад. Тут в окружении вишнёвых деревьев, точно слепой, глазел на нас большими чёрными окнами двухэтажный особняк.
– Юра! – раздался Наташин голос. – Сюда идите!
Вылезла по грудь из форточки, махала рукой.
Подошли к окну, – оно, как и все другие окна, зарешечено толстыми железными прутьями, отчего дом походил на тюрьму.
Наташа показала рукой на угол окна:
– Вон там поддень ломиком. Там два кирпича отвалились.
Наташа нырнула в темноту дома, а ефрейтор с деловитостью муравья обследовал угол решётки и поддел её ломом. Железный прут с треском выдернулся из кирпичной кладки. Никотенев другой прут отогнул, третий – образовался проём. Наташа открыла окно:
– Лезьте в дом. Я вам ужин приготовлю. У него тут продуктов – уйма.
Залезли в окно и очутились в небольшой, продолговатой комнате. У одной стены стоял диван, у другой – письменный стол. Наташа принесла одеяло, и они занавесили окно.