Оклик
Шрифт:
Я вскакивал с постели: мой сон прорезал трубный глас иврита, на котором писались первые заповеди на скрижалях Завета, и последние, что загремят рогом в день восстания мертвых, а в этот миг непробужденными таились в пыльном молитвеннике у бабушкиного изголовья.
Глава седьмая
СТОЖАРЫ-ПОЖАРЫ: ДЫМНЫЙ ШЛЕЙФ ПЕЧАЛИ.
БЕЗБЫТНОСТЬ, РАЗГУЛ И ЖАЛОСТЬ.
ОЗНОБ ЮНОСТИ.
ЧОПОРНОСТЬ И ТОПОРНОСТЬ.
ПОРОСЛЬ: ЦВЕТЫ ПО ОСЕНИ.
ОПРОКИДЫВАЮЩАЯ ВОЛНА: ПИРУШКИ, ВЕЧЕРА,
ОСЛЫ И ПЕТАРДЫ.
ПО ОБОЧИНАМ ПИКНИКА.
СНЕЖНАЯ ШАПКА.
ВЛАДИМИРСКАЯ ГОРКА: КЕЛЬИ ЖЕНСКОГО
МОНАСТЫРЯ.
ОГНЕННЫЙ ВХОД: ОТЛУЧАЮЩИЙСЯ ПРИВРАТНИК.
СФОКУСИРОВАННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ.
СОБАЧЬЯ МОРДА НА ФОНЕ ЛУНЫ.
РАЗРЫВ: ПЬЯНЬ КРУГОМ И СТУК КАБЛУЧКОВ.
ХВАТАЮЩИЙСЯ ЗА ПЕРО, КАК ЗА СОЛОМИНКУ.
МЕЛАНХОЛИЯ ОТЦА И ЖИЗНЕРАДОСТНОСТЬ
МАТЕРИ.
СОРОКСКАЯ КРЕПОСТЬ, ШПАНА, УГОЛОВНИЧКИ:
СРЕДИ СВОИХ.
ПРИВКУС ЗАТАИВШЕЙСЯ ГИБЕЛИ.
СЖИГАНИЕ МОСТОВ.
БЕКИРОВ ЯР: КРИПТ ОТШЕЛЬНИКА.
СОН: ОЩУЩЕНИЕ ДВЕРИ, РАСПАХНУТОЙ
ВО МРАК.
И – чуть свет в покосившееся окошко – я открывал пыльный молитвенник еще до того, как бабушка перестанет похрапывать и, проснувшись, первым делом скажет, что не спала всю ночь, открывал в тайном страхе: не разучился ли читать, не забыл ли звуки, чей трубный глас сокрыт до времени и лишь слабые отзвуки иногда доносятся с ночных горизонтов, колеблющихся отсветами дальних пожаров.
В небе низко и тревожно стыли Стожары.
Мы вернулись в университет дней за десять до начала занятий, ибо шла перетасовка с общежитиями: нас без конца переселяли из корпуса в корпус, комнаты пустовали, мы шлялись по коридорам, беспутными полуночниками валялись на голых пружинах коек, выволакиваемых нами на балконы красного уголка, вели бесконечные невинные шуры-муры с грустными абитуриентками, которые не сдали вступительных экзаменов и доживали в общежитии последние дни; в общей суматохе приездов, расставаний, переселений, в общежитии обитала уйма незнакомых девиц и мужиков, которые затем внезапно исчезли без следа. Быть может, комендант сдавал в летние месяцы тайком комнаты для свиданий, но такого числа шатающихся по тихим углам пьяных и каких-то великовозрастных девиц, что-то жарящих на общей кухне, ни до, ни после этих дней не припомню.
К ночи уже становилось прохладно, и до рассвета за домами и республиканским стадионом по горизонту стояло отчетливое зарево невесть чего, тревожно проникающее даже сквозь закрытые веки спящих на балконах. Дешевое молдавское вино в чайниках не кончалось, и носил его из чайной тоже провалившийся абитуриент Володя, который за неимением других дел взял на себя роль сводника: по его словам, со мной жаждала познакомиться девочка Оля, и он тут же ее привел на балкон, симпатягу со вздернутым носиком и косичками, которая ужасно переживала свой провал на вступительных экзаменах и не столько из жажды учиться, а потому что ей страсть как не хотелось расставаться с вольной и безалаберной студенческой братией и возвращаться домой к маме в тепличную жизнь. Выпив чуточку вина, которое подливал ей тот же Володя, она то размазывала слезу, то неумело, кашляя и задыхаясь, пыталась курить, пока я на правах старшего и опекающего не вырвал из ее рта сигарету: это и мое бренчание на гитаре окончательно привязали ее ко мне; вокруг стоял сплошной балаган: пили, пели, носились, как угорелые и всем табуном, возглавляемые Витей Канским, а короче – Конем (на кличку обижался, но откликался), чуть ли не гогоча по-лошадиному, скакали за гладкой и крепко сбитой кобылкой, племянницей коменданта, которая, стреляя глазками, покачивая бедрами, светясь кожей матовой белизны и расточая вокруг себя запахи молочной свежести, не ходила, а вихрем летала из комнаты в кухню, из кухни куда-то мимо наших балконов, завихривая всех, кто оказывался поблизости, шлепая босиком своими чуть разлапистыми крестьянскими ногами, а Оля сидела у края моей койки, на жестких пружинах и не сводила с меня глаз, и так мне было ее жалко, и ничего я не мог ей сказать, только глупо дергал струны и все думал, как бы тихонько ускользнуть из всего этого ералаша, разгула, бестолковости.
Улучив миг, я сбежал, оставив гитару как знак, что скоро вернусь, нашел какую-то комнату, в которой стояла одна лишь кровать, покрытая матрацем, бросился на нее и мгновенно уснул.
Не прошло и получаса, как я проснулся от страшного озноба, впервые в жизни меня так невероятно колотило, стучали зубы и все тело ходило ходуном, я пытался согреться, бегая по комнате; откуда-то тихо вынырнул вездесущий Володя с Олей, стаканом водки и одеялом; я выпил и стало мне жарко и блаженно, Оля укутала одеялом, так и осталась сидеть, обняв меня вместе с ним, щекоча колечками своих волос, кусая губами кончик моего уха, нашептывая свои девичьи байки и не требуя ответа; так мы просидели почти до утра, и опять же впервые в жизни я столько времени ощущал благодарную теплоту и упругость девичьего, совсем еще детского тела, а на рассвете я помог ей сложить вещи и отвез на автобусную станцию.
Обещала писать и сгинула.
Безбытность и балаган продолжались и с началом занятий: пятерых из нас поселили в комнате первого общежития. В полночь проснулись от нечеловеческого стона, который пронесся по коридору, стек вниз по лестнице, пресекся, отсеченный дверцами машины "скорой помощи": у третьекурсника Жени Краснова, который страдал эпилепсией, случился припадок.
На следующий день нас уже опять переселяли в третий корпус: я попал в комнату вместе с Канским и Тарнавским, который совсем расклеился, ходил, согнувшись, ставил около кровати электроплитку, спирали которой посреди ночи лопались от накала, вызывая яростные проклятия вскакивающего с постели Каниковского. После того, как тот успокаивался, лежащий беззвучно Тарнавский, кряхтя, подымался, исправлял плитку, и опять через некоторое время лопались спирали и все это повторялось несколько раз в ночь.
Как-то после занятий наш декан Дмитрий Степанович Харкевич пригласил меня в кафе. Потомок геологической элиты прошедшего века, аристократической касты петербургских ученых, об уме, независимости и достоинстве которого по университету ходили легенды, он с холодным высокомерием и сардонической улыбочкой на слегка одутловатом с опущенными щеками лице отвечал на плоские шутки старшекурсников во время лекции. Невежда и грубиян с трусливой улыбкой шкодника Валька Николаенко с четвертого курса, вечно ставивший неправильно ударения в словах, сказал как-то Харкевичу:
– Ну, у вас в Ленинграде все такие… чопорные.
Подождав, пока в аудитории уляжется одобрительный шум студенческой братии, Харкевич ответил:
– Во-первых, чопорные… А во-вторых, коли уж так, то – чопорные, но не топорные…
Мы сидели с ним в кафе на углу Комсомольской и Ленина, и он говорил о том, что давно ко мне присматривается. По его мнению, я правильно сделал, оставшись на геологическом, ибо вся нынешняя филология и литература окончательно выродились, только бы мне не распыляться и не растерять всего, что во мне есть.
Тон беседы был сразу же взят высокий и вместе с тем простой и доверительный, и коли уж речь пошла о карьере, литературе и прочем, я неожиданно и, главное, не взахлеб и невразумительно, как это часто со мной бывало, а ясно и, к собственному удивлению, последовательно начал говорить о Пушкине, амфитеатре жизни, об огненной вспышке за миг до потери сознания, обо всем, что прошло над моей головой за страшный пятьдесят второй.
Харкевич молчал, не отрывая от меня взгляда. Мне стало не по себе.