Око Марены
Шрифт:
Со всевозможным почтением препроводили бы они его обратно, да еще и эскорт почетный дали, чтобы довести воеводу до светлых чертогов славянского ирия. А то вдруг передумает вояка на полпути, да вернется обратно в ад, решив немного позабавиться.
Нет уж. Прямо до границы и доставили бы, как самого уважаемого и беспокойного гостя…
Да и без присмотра Батыри все было бы на Рязани благополучно, но как-то прибыл в столицу княжества взмыленный гонец с сообщением, что шайка татей налетела на Березовку и ныне зорят ее нещадно. А Купаве с сыном Константина Святозаром удалось в терему своем укрыться, и еще с пяток мужиков ее боронят, коими княжий дружинник Мокша командует. Да токмо не продержаться им долго. Уж больно велики силы у татей – не менее трех сотен в ватаге разбойничьей.
И не стал княжеский тезка гонца странного ни о чем более расспрашивать, хотя надо было, а усадил целиком всю ту половину дружины, что в Рязани ему оставили, на коней быстрых и помчался ладу князя Константина из беды выручать. Одно хорошо – не сумел он воспротивиться, когда княжич Святослав вместе с ним увязался. Очень уж возгорелось единственному наследнику Рязанского княжества в бою поучаствовать, да и на своего сводного брата Святозара поглядеть тоже интерес был.
А в Рязани-граде осталась пара десятков караульных на стенах да на башнях, да еще столько же им на подмену.
Гонец не лгал. Вот только обманный это налет был, и почти все три сотни душ из ватаги той уже у самой Рязани стояли, скрываючись в лесочке ближнем. А едва дружина на изрядное расстояние удалилась, как подъехала к Старым Пронским воротам телега, а в ней баба с дитем грудным.
– Открывай врата, – завопил мужик истошно, что лошадьми правил. – Не вишь, Купаву от погони татебной еле увез вместе с дитем.
– А ты сам кто будешь? – опасливо со стен кто-то умный вопросил.
– Березовский я. А вон и Мокша ваш с дружины княжьей лежит. С татями яко богатырь дрался. Не уменьем – числом вороги его взяли.
Пригляделись – и впрямь Мокша лежит, перевязанный весь. Потому и вопрошать боле ни о чем не стали. Распахнули ворота настежь – въезжай скорей. Конь-то зашел, да, видать, испугал кто-то – на дыбки поднялся, копытом бьет, храпит, трясется весь. Те, кто поблизости, – к лошади скорей. Телега-то прямо на проезде встала – ворота никак не закрыть.
А из-под рогожи старой, что на телеге лежала, откуда ни возьмись, пяток мужиков вынырнуло. Да все об оружии добром и сами к ратному делу свычны. Сверкнули мечи. По первости воротники [166] княжьи одолевать начали, да тут в открытые врата остальные вороги налетели – все три сотни во главе с Гремиславом. Тут уж не до боя – свой бы живот оберечь. Смяли стражей городских и дружинников княжеских. Вмиг затоптали, будто и не было их вовсе на белом свете.
166
Воротник – воин у крепостных ворот (ст.-слав.).
Ну а далее и сказывать не о чем. Для татей потеха началась – кто бабой норовит попользоваться, прежде чем брюхо ей вспороть, кто дите на пику подсаживает, а кто к терему княжьему дорогу мечом прорубает – знамо дело, там добыча побогаче. К тому ж вожак уж больно мало времени на разор и грабеж отпустил – спешил сильно. Женку Константинову Гремислав своим воям убивать накрепко запретил. Чуял он, что смерть ее не горем – избавлением для Константина обернется, да не углядел все-таки. В сердцах полоснул кто-то из татей клинком назад наотмашь – уж больно крикливая баба попалась. Кто же ведал, что то сама княгиня была.
А спустя час разбойнички удалые огоньку городу подпустили. Людишки они к этому свычные, так что заполыхало дружно – не унять, как ни старайся. А Гремислав прямиком на Ожск подался, чтоб красный петух над всеми мастерскими княжескими взвился. Знал он – где и что у Константина самое дорогое, по чему ударить побольнее.
К тому ж уговор свой с князем Ярославом Всеволодовичем норовил по чести сполнить, если есть она вообще у насильника и убийцы. Светло им скакать было, как днем. Это Рязань деревянная так ярко с гостями непрошеными прощалась.
Домчали до Ожска еще до рассвета, но взять град сей изгоном [167] не удалось. Перед своим отъездом Михал Юрьич упросил князя Константина, дабы над работами всеми ведал Сергий из деревеньки Ивановки, а он даром, что из простых, да сам не прост. При нем дружба дружбой, а служба службой. Уж больно великий почет в одночасье взвалили на его плечи. Тут либо, пузо выпятив, шествовать по улицам гордо, властью наслаждаясь нежданной, либо стремиться не кому иному, а себе в первую очередь доказать, что не удача на тебя с ветки свалилась, не перо с жар-птицы, пролетающей случайно, на плечо упало, а по заслугам все досталось.
167
Изгоном – здесь: с разбегу, с налету (ст.-слав.).
А как доказать? Да обыкновенно – делами ежедневными. Он и доказывал. И не токмо в мастерских, кои работали безостановочно. При нем и караульные у ворот поспать хоть вполглаза на дежурстве своем даже в думах не помышляли. Ну и пускай все спокойно вокруг, Сергий и сам подитко знает, что нет поблизости ворогов, но коли поставил на сторожу – бди в оба, а зри – в три. А вдруг откуда ни возьмись появится – что тогда? Словно чуял неладное.
И когда ворог объявился, в град сей малый с наскоку, как в Рязань, ворваться Гремиславу не удалось. К тому ж столицу наполовину хитростью взяли – кинули в телегу тяжело раненного Мокшу, кой в беспамятстве был, простую крестьянку поядренее выбрали, дите ей в руки сунули чье-то – и нате вам пожалте: сама Купава с дитем и последними защитниками спасенья у ворот просит, от татей убежавши.
Да и не думал Гремислав, что перед его тремя сотнями какой-то Ожск устоит. Мелковат больно. На каждого воя из караульных десяток татей приходится. С кем защищаться-то будут гражане?
Поначалу и впрямь казалось – удастся взять. Пока почти все дружинники у ворот скучились, натиск двух сотен отбивая, еще одна сотня тайно в обход пошла, с другой стороны.
Но и Сергий зря время не терял. Поначалу ведь Гремислав думал добром договориться и разговоры затеял – мол, коли ворота откроете сами, то град сожгу, а животы ваши целехоньки будут, ни к чему они мне. На том и роту на мече давал. Сторожа караульные за Сергием послали, а тот даром, что годами млад, но хитер оказался, будто змий библейский. Первым делом стал он Гремиславу зубы заговаривать, время выгадывая. Мол, сам, без Михал Юрьича, такое не решу. Потом подростка какого-то на стену затащили, и он пискнул, как велели, что князя боится, вот ежели все горожане сообща на себя такой грех перед Константином возьмут, тогда и он им препятствовать не станет.
А пока сыр да бор, мастеровых людишек прямо с постелей теплых подняли и все, что было под рукой в хранилищах княжевых, – полностью им раздали. Гранаты несколько штук Сергий только себе позволил взять, а вот арбалетов готовых с полсотни вручил и кузнецам, и прочим, свычным с железом людям.
И на стенах городских, которые сотня тайная штурмовать удумала, разделившись на две части, татей уже не три-четыре дружинника ждало, а почти весь рабочий ожский люд. К тому же Сергий, памятуя все, что слыхать от того же воеводы довелось, той ночью познания эти наружу полностью выплеснул, без остатка. И шуму не поднимать раньше времени повелел, и огня не зажигать, а главное – бить только по его команде и всем разом, чтоб дружный залп получился. Так-то пострашнее будет.