Чтение онлайн

Посреди причудливых форм разрушенного камня ждали Милые — не кто иной, как гоблины собственной персоной. Их было пятеро, со сморщенными ножками и кукольными телами, еле способные держать шары голов. Печальные и злые улыбки гоблинов стали шире при ее появлении, и растресканный агат глаз под капюшонами засиял ярче.

Шаи Малиа опустилась на колени возле них. Сырная вонь их изъязвленных тел ее не отталкивала, потому что они держали ее разум в собственных ручках и передавали друг другу. Они щупали ее мысли — такие тонкие — и были с ними осторожны. Шаи, как и тролли, нужна была им для войны. Слишком маленькие и хрупкие, чтобы драться самим, они вербовали помощников в окружающем холодном мире. Они гладили прекрасные ароматы летнего дождя и луговых цветов. Они гладили образы младенцев, мудрых детей забытого царства, пришедшего на Ирт, дабы покончить с лицемерием пэров, которые жили в роскоши, когда другие боролись за выживание. Милые пришли дать всем справедливость. И Шаи Малиа будет у них королевой — если она принесет им то, что им нужно: наговорные камни, капли концентрированного Чарма, которым гоблины сфокусируют свою телепатию и достанут далеко-далеко, подчинив себе троллей и огров по всему Ирту.

Шаи Малиа принесла горсть наговорных рубинов из своей шкатулки, и Милые наполнили ее луговой сладостью. А потом дали новое задание. Война началась. Милые послали по доминионам свирепых троллей, чтобы сокрушить Пэров, уже ослабленных завоеванием Властелина Тьмы.

Тот же, кто сразил Худр’Вра, сам теперь утратил магическую силу. Он был всего лишь одинокий человек, который стал любовником женщины из сословия Пэров. Но он покидал Ирт. Настало время для Шаи Малиа прибыть в Новый Арвар и занять там место, чтобы приготовить путь Милым, сотням Милых, которые спят в этом холодном мире в дальнем убежище.

Эта встреча будет последней перед долгим перерывом, которым она воспользуется со всей своей хитростью и искусством ведьмы, чтобы подготовить им путь. Хотя ей и предстоит действовать самостоятельно, однако они ее не забудут, и она их тоже. С любовной нежностью они омыли ее волосы холодным огнем.

Он ощущал собственную мощную силу и, сидя среди высоких и перистолистных сладких папоротников, делился этой силой с другими. Они были подобны ему и все же отличны — более крупные и с более густым мехом, но далеко не так сильны и не способны делиться силой друг с другом. Тихие создания, они не издавали звуков, которые издавал он, — они слушали. Они умели слышать плывущие над головой облака. Он тоже сумел бы, если бы постарался, но он не особо пытался их услышать.

Легче было отдавать другим силу, и чтобы они слушали за него. Он давал им силу, а они находили еду — сладкие ягоды, трепещущих серебристых рыб, угловатых кузнечиков. Они брели по бескрайней холмистой земле, а он следом за ними. Он давал им силу, и они разрешали ему идти рядом с собой.

Почва под ногами была коричневой и мягкой между стволов высоких прямых деревьев с переплетенными над головой ветвями. В воздухе стоял запах мяты и смолы. Трепетали на ветру, подобно знаменам, струи мускусного запаха зверей, что помогало ориентироваться, куда держать путь. И другие, что были с ними, шли прочь от едкой вони медведя, вслед за свежим запахом кролика.

И было их шестеро — высокие, с коричневым мехом и блестящим румянцем у грив. У него шерсть была темнее и короче, если не считать светлой пушистой гривы. И лицо у него тоже другое. В лужицах у русла ручьев он видел свою широкую массивную челюсть и щетинистые красные бакенбарды. На кожистой черной морде блестела испарина, и в глубоко посаженных оранжевых глазах мерцало недоумение.

Дикое лицо. Черные губы отходили назад от мощных клыков и торчащих передних резцов. У других физиономии были плоские и маленькие, из-под крутых бровей глядели спокойные глаза. И одеты они были только в собственный мех, а на нем были серые штаны.

Ночью от звезд спускался холод. Другие набивались кучей в сугробы листьев или сидели поодиночке, тихо дрожа под мехом. Его, казалось, холод не трогает, но ему было печально за других. В одну особенно холодную ночь он сплел из воздуха огонь и опустил его на землю, медленно вращая. Другим это не понравилось, и они убежали прочь, исчезли как тени, безмолвно и внезапно. Три дня после этого они не показывались.

В это время он бродил один по узким лесным тропам. В тесных просторах его сердца клубились воспоминания, однако он чуть-чуть не мог ни дотянуться до них, ни призвать, хотя все же понимал, что он не из этих других. Но откуда и даже кто он — понятия не имел.

Бульдог.

Это имя тихо взывало к нему в полусне пепельных сумерек. Он чувствовал, что это его имя. Другие не имели имен, они узнавали друг друга по виду и по запаху. В иголках ветвей пели капельки дождя, а он шел и повторял вслух свое имя: «Бульдог — Бульдог — Дог — Бульдог…»

Этой ночью, когда среди деревьев моросил дождь, он лежал, свернувшись, под навесом сосновых ветвей, и ему приснился город, вырезанный в скальном обрыве. Город блестел как черная слюда — это были ярусы дымящих фабрик и наклонных улиц, выбитых в голом камне огромного морского обрыва. Далеко внизу, под этим дымным ульем, плескался прибой океана, вспыхивая серебром бивней. Над высотами города висели черные дирижабли. Возле небесного причала плавали три этих причудливо украшенных корабля, с наветренной стороны — далеко от сернистого дыма. Еще дальше, в кобольдовых глубинах неба, кусками прозрачного хрусталя висели другие миры. Он глядел на них, и чувство красоты и изящества овладевало им. А потом оранжевый туман от бесчисленных шпилей и минаретов фабричных труб накрывал его горькой пеленой.

— Бульдог, я — Бульдог, — начал он распевать на следующий день, спугнув птиц, которые брызнули в рассветный воздух, подобно клубам дыма из его сна. В наступившей настороженной тишине он попыталась воскресить воспоминания из темной ямы сна. Но ничего оттуда не выплыло.

— Я — Бульдог… Я…

Он снова сплел в воздухе огонь. Другие этого не умели, и он подумал, что, быть может, увидит в огне что-то, что напомнит ему, кто он. Он смотрел на зеленые и синие языки пламени, вертящиеся над гнилыми бревнами и мокрыми грудами грибов. Он глядел, пока языки не стали четкими, детальными — сияющие волокна, сплетающиеся в светящиеся занавесы огня. И все равно ничего не увидел о самом себе.

В досаде он пнул гнилое бревно, и огоньки метнулись прочь светлячками.

— Я — Бульдог! — крикнул он, и ничто в грязноватом рассветном освещении, ничто в холодном ветре ему не возразило.

Он перестал плести огонь, перестал говорить и только брел по лесам, безразличный к самому себе, и его вполне устраивало такое шатание по солнечным тропам. Когда над лесными кронами нависала серебряная буря, он искал убежища в каменных трещинах холмов и смотрел, как дождь срывает листья с деревьев. Он ел листья, коренья и ягоды, которые удавалось отыскать.

А потом вернулись другие, вернулись так же безмолвно, как исчезли. Вдруг оказались в лесу рядом с ним, сухой дымный их запах заполнил ноздри. Он дал им силу — скатал в шар между ладонями и бросил небрежно каждому из них. Они были рады и вскоре отвели его в тайные пещеры между бегущими ручьями, где рыба ждала, чтобы ее выхватили из воды.

Они прошли темным хвойным лесом, поднялись по сухим руслам ручейков и сели на сланцевые полки под струйками водопадов, оглядывая бескрайние просторы пасмурных бесконечных лесов. Они скакали по каменистым склонам с пятнами вереска, танцевали под луной в своей наготе, совокуплялись, охваченные животной страстью. Он смотрел отстраненно, поддаваясь печали, заполнявшей его каким-то смутным ощущением предательства. Он был не отсюда. Никто не танцевал с ним так, как танцевали они друг с другом. Он чувствовал, будто предает Бульдога и свой сон о городе на обрыве под многими лунами.