Чтение онлайн

Вуншгетрей заслушал тезисы Буллертовой речи. Шрам на его лице, как брошь, скреплял презрительную улыбку.

Буллерт был в восторге от своих тезисов. Он даже показал секретарю звучные слова, записанные на ногтях.

Какой-то газетчик пожелал непременно сфотографировать их обоих. Вуншгетрей положил руку на плечо Буллерта.

— Ты бы погодил выступать, товарищ Буммерт.

— Буллерт, с вашего разрешения. Так мне же поручено.

Вуншгетрей тонко улыбнулся.

— Жизнь не стоит на месте. То, что вчера было ошибочно, может завтра оказаться правильным.

Буллерт покорно слушал. Хмельной задор улетучился. Вернулся прежний страх перед публичным выступлением. Фриды Симсон, этого дракона в юбке, ему, во всяком случае, бояться нечего. Он получил контрприказ от районного секретаря.

Словно щепка в водовороте, кружился Буллерт по залу, покуда наконец не добрался до своего места. И опять с трибуны сыпались новые выражения. В том числе одно, длинное-предлинное: товарищество по производству сельскохозяйственной продукции. Буллерт хотел докопаться до его смысла. Не может быть, чтобы такое длинное выражение имело хоть какое-нибудь касательство к тем делам, которые вот уже с зимы упорно вершит его — увы! — безумный друг Оле Бинкоп.

Буллерт послушал еще немножко, и ему стало ясно, что товарищество по производству, или сокращенно ТПСП, и впрямь не более как ученое название для нового крестьянского содружества.

— Да что они все, рехнулись, что ли? — спросил Буллерт громко, даже очень громко. Соседи зашикали. Буллерт скрючился. Сосед попытался выпрямить его.

— Что с тобой, товарищ?

— Мне надо выйти.

— Ну так выходи и не мешай людям.

Сосед Буллерта встал с места, сосед соседа встал с места, и дальше, и дальше — и вот уже целый ряд стоял в почетном карауле по случаю того, что Буллерту надо выйти.

Что тут оставалось делать? Буллерт втянул живот и прошел по ряду. Мокрый от пота, выбрался он в коридор и проследовал по нему, не поднимая глаз. Поглядел на контролеров, что стояли у дверей. И скрылся — согласно своему заявлению — в туалете. Чем ему дальше заняться, он решительно не знал и, чтобы не совсем уж зря торчать там, подошел к зеркалу и вытер пот со лба.

Хотя думы о будущем были так же необходимы Оле, как масло куску черствого хлеба, он чувствовал себя в это время словно неоперившийся птенец, который выпал из гнезда: до сих пор ни один трактор не показался на их поле. Бургомистр Фрида Симсон карала секту отступников, как богиня мщения. Партия-мать поставила в угол своего непослушного сына Оле. О том ли он мечтал, создавая крестьянское содружество?

Опять бессонные ночи. Однажды он встал чуть свет, вытащил из шкафа свой жениховский костюм и принялся его чистить. Спрашивается, зачем ему понадобился этот сувенир из черного сукна?

Еще затемно, словно вор, он прокрался в курятник. Возле кормушки стояла ванна, наполненная свежими яйцами. Государственные яички, одно белей другого. Но час был ранний, и государство спало. Оле насыпал опилок на дно корзины и уложил в нее яйца.

Что ж это, Оле Бинкоп обманывает государство? Так низко он пал, лишившись партбилета? Не судите его слишком строго, о вы, непогрешимые! Ему понадобились деньги для кооператива.

Выходит, государство пожирает яйца и ничего не платит за них? Платить-то оно платит, но Оле Бинкопу этого не хватает. У него каждый пфенниг на счету. Для себя лично ему ничего не нужно, это вы знаете.

Оле отправился на базар в районный центр, встал за прилавок и, изменив голос, начал выкрикивать:

— Яйца! Кому свежие яйца из продовольственных излишков?

Долго кричать не пришлось. Женщины нарасхват брали редкий товар. На рынок чаще попадают яйца, привезенные издалека, ибо представители государственной торговли стоят на вполне современной точке зрения: хорошее товарное яйцо должно выдержать проверку временем и созреть, как бочковое пиво.

Двое мужчин в кожаных куртках проходят вдоль торговых рядов. Это рыночные контролеры. У Оле нет документов, удостоверяющих, что его кооператив выполнил план яйцепоставок. Он наскоро прикрыл плетушку черным жениховским костюмом, отошел в сторону и скрылся в толпе покупателей, теснившихся перед прилавком магазина. Опасность, облаченная в кожаные куртки, миновала.

— Кому яйца? Кому свежие яйца из продовольственных излишков?

Старичок-пенсионер подошел к Оле, надел очки и, поглядев на черный костюм, спросил:

— А ты почему его продаешь?

— Времена настали хорошие. Человек толстеет. Засмеешься — пуговицы отлетают.

— По тебе не скажешь, что ты охотник смеяться. — Впрочем, это дело десятое. Старичку нужен черный костюм. Нельзя же ему отплясывать на балу пенсионеров в клетчатой куртке.

— Сколько возьмешь?

— Возьму недорого, да еще сверх того добавлю по яйцу в карман.

Чья-то рука легла на плечо Оле.

— Ты что же, приятель, тканями торгуешь? — Это оказался продавец из отдела тканей.

Оле зашел со стариком в какой-то подъезд. Старик пощупал костюм и подмигнул:

— А он не краденый?

И вдруг, словно черт, почуявший, что запахло христианским духом, в подъезде возник Карл Крюгер, бывший районный секретарь.

— Да ты никак в спекуляцию ударился? Смотри, Оле, оттаскаю я тебя за уши.

Оле затрясся от злости.

— Ошиблись адресом, дорогой товарищ! Я теперь не в партии.

— Вот смажу по физиономии, будешь знать. Чего ты врешь?

— Ничего я не вру.

Оле и Крюгер уставились друг на друга, как рассвирепевшие быки, покуда Крюгер не рявкнул:

— Партия не спортивное общество. Это армия. Из нее нельзя уйти. Можно только погибнуть в бою.

— Вот я и погиб. Мне выстрелили в спину.

Крюгер побелел.

Час спустя старые друзья сидели в комнатенке пенсионера Крюгера. Они уже пропустили по рюмочке, солнце пригревало герань на окне. Корзинка с яйцами стояла в передней под вешалкой.

Оле рассказывал. Наконец-то, с тех пор как умер Антон, нашелся товарищ, который захотел его выслушать и понять.