Чтение онлайн

Борис Платойыч промолчал. Вообще они, наверное, целую минуту не говорили друг другу ни слова. Наконец милиционер не выдержал:

— Ну хорошо! Вы хотя бы представляете, в какие края он мог податься?

От старика ботаники опять ни звука.

— Нет, просто удивительно! — воскликнул милиционер. — Ну как, скажите на милость, мы сможем его отыскать? Вы разводите руками, школа тоже…

Они ещё поговорили так некоторое время. Причём милиционер всё заметнее и заметнее поругивал старика ботаники… Всё же как это странно выходило. Он ведь такой хороший, Борис Платоныч, чуть ли не самый добрый на свете. А сколько он лет прожил! Ого-го! Он столько прожил, что даже настоящим стариком успел стать — седым, морщинистым, больным. Но всё равно каждый ругает его, кому только не лень. Словно Борис Платоныч какой-нибудь им мальчишка, какой-нибудь Генка Огоньков!..

Ольга вдруг без разрешения вошла в стариковскую комнату и громко сказала — чуть ли не крикнула:

— А вам уже пора лекарство пить!..

Борис Платоныч глянул на неё медленно и удивлённо, а милиционер наоборот — резко обернулся, хотел сказать что-то, даже рот раскрыл и… не проронил ни звука. Словно бы у него внутри крутились разные колесики, но за главный зубец не задевали. Милиционер будто вдруг забуксовал на своей гладкой и строгой речи…

Но стоять посреди комнаты с открытым ртом, да ещё милиционеру со звёздочками на погонах, конечно же, неловко! И милиционер начал вдруг кашлять. Вышло, что вроде бы не Ольга его сбила, а он сам закашлялся — и всё. Но вообще-то и Ольга, и старик ботаники, и сам милиционер знали, как было дело.

А милиционер между тем вынул из кармана белый чистенький платок, вытер губы и сказал:

— Словом, мы поняли друг друга. А что касается поисков, то, конечно, я приложу все усилия… — После этого он очень быстро ушёл.

Ольга и старик ботаники остались вдвоём. Молчали. Всё-таки взрослые должны первые что-то говорить. Но старик ботаники, видно, не знал этого правила. Ольга сказала:

— Может быть, я чайник пока поставлю? Она сказала «пока», словно бы у неё были ещё важные дела и разговоры со стариком ботаники, которые она откладывает на потом, а сейчас вот, «пока», чайку согреет. На самом-то деле ничего такого не было. Просто она неловко себя чувствовала перед Борисом Платонычем и совершенно не знала, о чём с ним говорить.

Поставила чай. Заглянула потом в холодильник: заросший холодом кусок мяса, кусок сыру, весь скрюченный, половинка творожного сырка — такая засохшая и в такой засохшей бумажке, будто здесь с позапрошлого года лежит… Да ел ли что-нибудь Борис Платоныч эти двое суток?!

Ольга побежала в комнату. Старик ботаники лежал, совсем её не слыша, уставя окостенелый взгляд в стену напротив себя.

— Вы покушать не хотите? — спросила Ольга тихо. — Я быстренько: в магазин — и обратно… Борис Платоныч!

— Спасибо, девочка, — ответил старик ботаники, а сам неотрывно продолжал глядеть в свою стену, словно там телевизор стоял!..

Ольга оделась, опять вошла в комнату:

— Ну, я пойду?

— Ступай, ступай…

Про деньги он, конечно, совсем не помнил. Разве до того ему было!.. Ольга стояла в дверях — что ей оставалось делать? Наконец старик ботаники отклеил глаза от своего невидимого телевизора, повернулся к Ольге, вопросительно на неё посмотрел.

— А-а!.. В шкафу, в пиджаке моём…

Ольга, ни слова не говоря, подошла к шкафу, открыла скрипучую зеркальную дверцу. Пахнуло на неё старинным нафталиновым запахом, знакомым по старой квартире, а теперь почти забытым. Она сразу нашла чёрный пиджак старика ботаники и в первом же попавшемся кармане кошелёк. Сунула его в карман — в тот же, где авоська лежала, — и выскочила на улицу…

И только уже в магазине заглянула в кошелёк. Прямо на виду, в первом отделении, лежала бумажка пятидесятирублёвая!.. И больше ни копейки… Ольга так и замерла. Невольно с опаской огляделась кругом: вдруг кто выхватит! Таких денег ей, конечно, никто никогда в руки не давал. Пожалуй, Ольга их никогда и не видела толком… Она медленно подошла к кассе:

— Батон и половину чёрного, сто пятьдесят российского сыру, сто колбасы… — с замеревшим сердцем протянула бумажку.

— За сыр-колбасу не выбиваю! — заученно и немного сердито сказала кассирша. А про деньги ни слова! Будто каждую минуту приходят к ней второклассницы с такими деньжищами в руках.

И кругом тоже никто ничего не замечал. Все были заняты своим, своим… Вот вроде бы все вместе, в одном магазине, но никто словно не видел друг друга. И Ольгу никто не видел с её опасной пятидесятирублёвой бумажкой.

Она даже рассердилась на магазинных этих тёток. Только и следят, чтоб ты раньше их в очередь не влезла. А там — хоть что!..

Она вышла на улицу. Сумка тянула руку — это приятное чувство. Всем хозяйкам приятное… На душе стало получше, не так сердито. Может, и зря ругала она тех женщин. Разве бы лучше было, если б они обступили её и начали выспрашивать, откуда такие деньги?

В общем, на них злиться не за что! Вот на таких, как Огоньков, как все прочие бывшие друзья Бориса Платоныча, на этих стоит!

За целую-то жизнь сколько людей с ним перезнакомилось. Если уж у неё, простой второклассницы, знакомых не меньше, чем человек пятьдесят, то у старика их должно быть целые сотни или даже тысячи.

Но вот случилась беда — и нету никого из них. Только Ольга здесь случайно присоседилась… Значит, что же выходит? Лежи себе один, старик ботаники! Хочешь — помирай, хочешь — выздоравливай, хочешь — как хочешь!

И ещё то обидно, что в ней именно, в Ольге, старик ботаники как раз не очень-то и нуждается. Она — хоть изо всей силы старайся! — оставалась для него почти Галинкой — младшей какой-то куклой. А ведь это было совсем неправильно!..

Старик ботаники выпил два стакана чаю (уж чай-то Ольга умела заваривать!), съел бутерброд — называется «сложный»: масло, сыр и сверху колбаса. Это мама так её научила делать. Очень вкусно получается! Ольга вообще-то два таких сделала. Но старик ботаники только один одолел. Потом сказал:

— Ой, девочка! Ну ты меня покормила чудесно!.. Я знаешь что? Я и вздремну, пожалуй! Только ты… Тебя мама не ждёт?

Ольга головой мотнула: не ждёт, не ждёт!

— Я тогда тебя очень попрошу: ты не уходи пока… Ну, словом, некоторое время… Не более, конечно, получаса!.. — Он был смущён.