Чтение онлайн

Отец, должно быть, издевался, когда говорил, что меня ждут европейские каникулы? Или Тарский поступает так намеренно?

Не могу я здесь сидеть! Больше не могу!

Вылетаю из кровати, словно пружина. С той же резвостью пересекаю спальню, но у двери приказываю себе замедлиться. Выбравшись в коридор, на цыпочках крадусь в комнату Таира. Сама не знаю, что собираюсь выкинуть. Действую по наитию. Так же аккуратно тяну на себя дверь его спальни. Осторожно заглядываю в образовавшийся зазор. Не обнаружив Тарского, нервно прикусываю щеку изнутри.

Чтобы увидеть кровать, расположенную изголовьем к стене, нужно открыть дверь шире. Это я и делаю, морщась от тоненького скрипа. Звук очень тихий, словно писк котенка. Успокаиваю себя и шагаю через порог. Напоровшись на пустую разобранную постель, досадливо выдыхаю. На самом деле охота заорать. Только пока я набираю в легкие воздух, ощущаю крепкий захват сзади. Визжу на эмоциях, совсем незапланированно. И не так продолжительно, как мне хотелось бы. Пока одна рука, приподнимая, притискивает к твердому мужскому телу, вторая рот зажимает.

Неосознанно расширяя глаза, дергаю ступнями в попытках обратно коснуться пола. Жгучая гормональная смесь забивает вены струящимся электричеством. Пульс истерично сигналит обо всех точках своего нахождения. Виски, шея, локтевые сгибы, запястья… Мой суматошный внутренний счет обрывается, когда Тарский бросает меня на кровать и вжимает лицом в скомканное одеяло.

— Что ты делаешь, Катерина?

Предполагается, что я имею, черт возьми, возможность ответить? Вдохнуть полноценно не могу. Он же… В то время, как мое тело сходит с ума, его голос привычно беспристрастен.

Мычу какое-то ругательство. Жаль, Таир не разберет.

Так же легко отрывает меня от постели, проворачивает, пока не оказываемся лицом к лицу. Стоит ему склониться ниже, бурно вдыхаю и тотчас шумно выдыхаю.

Тарский до пояса обнажен. Моя шелковая сорочка черте в каком положении: задрана выше трусов и перекошена в сторону. Это я осознаю, конечно, немногим позже. Когда чувствую свободное прикосновение воздуха.

— Что. Ты. Делаешь?

— Сказать хотела… — частота звуков зашкаливает.

— Говори.

— Если ты… — с первой подачи не получается. Вдыхаю поглубже и, наконец, выпаливаю: — Если ты оставишь меня еще хоть на день взаперти, я открою окна и буду орать, что ты удерживаешь меня против воли и насилуешь!

— Я — твой муж.

Тон такой, что в конце без каких-либо проблем добавляется ментальное обращение «идиотка».

— А мне главное — шум поднять, херр Ланге [7] . Там дальше разбирайтесь… — крякнув, обрываю речь.

Потому как ладонь Тарского с моего плеча плавно смещается на шею. Прочесав все нервные окончания и всколыхнув табун мурашек, сжимает подбородок.

— Продолжишь нарываться на хер, получишь его. По самое не хочу загоню.

Так грубо он со мной еще не разговаривал. Теряюсь, смущаюсь и прихожу в какое-то взрывоопасное волнение. Но обида глушит все. Заливает, будто из пожарного крана.

Да как он смеет?

— Я не нарывалась! Шутила просто… Всегда просто шутила!

Сама понимаю, что не до конца честно себя веду, но задетая гордыня сильнее совести. Впрочем, Тарского фиг обманешь.

— Ты меня слышала? Потом чтоб не плакала.

— Пусти, — раздосадованно трескаю его по руке.

Это, конечно же, никакого результата не приносит. Он даже не морщится. Сжимает так же крепко. Еще и снизу наваливается. Внезапно ощущаю на своей промежности давление его члена. Внутри, вкупе с обжигающим трепетом, волна необоснованного, попросту интуитивного страха взмывает.

— Сейчас же отпусти, сказала! Папа тебя…

— Я спросил: ты меня слышала? — усиливает психологический и физический натиск.

— Слышала!

— Умница. Это первое и последнее предупреждение.

Бросив последнюю фразу, поднимается. Оставив меня распластанной на кровати, отворачивается к шкафу. Я же, стискивая ладони под грудью, бесцельно смотрю в потолок.

— Вставай. Поможешь мне со сменой пластыря.

Пытаюсь, но двигаюсь медленно, словно подтаявшее мороженое. Приподнимаюсь на локти и вдруг замечаю, что в пройме съехавшей сорочки торчит половина моей груди со сморщенным соском. Подскакивая, судорожно поправляю ткань.

Нет, Таир, конечно, видел меня голой. Но тогда это была вызывающая демонстрация, сейчас же — унизительная безалаберность.

Он спокойно идет в ванную. Я, сгорая от небывалого смущения, плетусь следом.

— Почему ты такой злой сегодня? — бубню обиженно, пока раскладываю аптечку.

Взгляд не сразу решаюсь поднять, но и помалкивать, как провинившаяся собачонка, я не умею.

— Разве я злой, Катенька? Злым ты меня еще не видела.

По спине сумасшедшая волна дрожи катится, когда Тарский, словно в назидание, зовет меня столь ласково. Зачем? Я тогда сдуру просила. А теперь не могу совладать с разбушевавшимся волнением. Мое тело словно незащищенным в зону турбулентности вошло. Черт, физически себя выдаю. Вся трясусь рядом с ним.

Зато он спокоен, будто удав во время удушения жертвы.

— А как же то, что было в тире? — припоминаю севшим голосом.

— Это не злость.

— Что же?

Я была уверена, что он в ярости.

— Не надо тебе знать.

Что еще за загадки, блин?

— Почему?

— Потому. Принимайся за работу, Катерина, — поворачивается спиной, давая понять, что разговор окончен.

Был бы передо мной кто-нибудь другой, сорвала бы этот пластырь рывком, чтобы в глазах потемнело. Но с Таиром я, конечно, так не могу. Осторожно поддеваю края, прежде чем полностью содрать. Столь же деликатно, как и вчера, обрабатываю.